Альтона — Гамбург — Вансбек

Прозелит граф Потоцкий продолжает странствовать по свету. Он встречается с одним из выдающихся раввинов Европы р. Яаковом Эмденом. Конфликты, связанные с отношением к секте Шабтая Цви, раздирают еврейскую общину.

Потоцкий встречается с объектом критики Эмдена раввином Ионатаном Эйбешицем. На главной улице Альтоны Авраам быстро нашел окруженное деревянным забором здание, где жил рав Яаков Эмден. Рядом находился и бейт мидраш, где Авраам застал самого рава — худого, сутулого человека с покрасневшими от бессонных ночей глазами. Перед ним лежала открытая древняя книга, поверх которой были разбросаны пробные типографские оттиски, испещренные серпантином бледных чернильных пометок.

Маленькая прихожая вела в жилую комнату. Из постройки, отделенной от бейт мидраша только тонкой стеной, доносился шум работающего пресса. На специальной подставке лежал сидур в кожаном переплете. Раскрыв книгу, можно было увидеть четко отпечатанный титульный лист: под изображением меноры — надпись: Сидур Ашамаим Яакова Эмдена.

Рав поднял голову от пожелтевших от времени страниц: «Рабби Лёвенштамм? — Он нахмурил брови. — А! Как поживает мой зять?

Как чувствует себя хахам Элияу? Это необыкновенно достойный человек! Но слава Торы покинула Амстердам вместе с моим отцом, Хахамом Цви». Он говорил, жуя пряди редкой бороды, и поэтому слова его было трудно разобрать.

«Что говорят в Амстердаме о Йонатане? Моя последняя книга несомненно раскрыла им глаза, а? И вот это (он указал на исписанные листы бумаги), я надеюсь, внесет полную ясность. Семь амулетов, понимаете?»

Авраам, конечно, слышал о разногласиях в Альтоне, но все же был недостаточно осведомлен, чтобы высказывать свое мнение. Этого от него и не требовалось: возбужденный рав Яаков говорил, явно не рассчитывая получить ответ. «Я все разъяснил в письмах. Почему же в Амстердаме молчат?

Почему не приходят на помощь? Почему не объединяются против рава, прославляющего Шабтая Цви и его амулеты?» Авраам попытался прервать этот словесный поток: «Гаон Вильны…» Рав Яаков сердито оборвал его: «Виленский Гаон так далеко отсюда, что было бы лучше, если бы он вообще не высказывался».

Авраам был ошеломлен: В Вильне, Париже и Амстердаме о Гаоне говорили более уважительно. Очевидно, горечь рава Яакова перешла всякие границы. «Я видел копию письма Гаона в доме рава Лёвенштамма в Амстердаме». «Так мой зять тоже против мейя?»

— воскликнул рав Яаков. «Рав Лёвенштамм вероятно сочувствует своему шурину, — грустно сказал Авраам. — Виленский Гаон с болью пишет о страдании Торы и жалеет, что у него нет крыльев, чтобы перенестись в Альтону и помочь примирению». «Это только слова, красивые слова, — рав Яаков был рассержен.

— Б-г даст ему крылья, чтобы он прилетел сюда и установил истину!» Авраам попытался переменить тему разговора: «Вы слышали, что происходит в Берлине? Некоторые выскочки начали толковать Тору “по-новому”. “Берлин?

Я открою им суть, и они будут защищать меня. Я получил письмо от одного влиятельного лица. — Он стал рыться в куче бумаг. — Вот.

Его зовут Моше бен Менахем из Дассау. Он поддерживает всех, кто борется с силами тьмы. Его интересует, что я думаю о семи заповедях, завещанных сыновьям Ноаха”. “А известно ли Раву, что именно этот человек из Дассау и его друзья называют “тьмой”?” “Безусловно, они имеют ввиду презренное учение Шабтая Цви, его амулеты и писания!

Они знают все о моей борьбе за благословенного Ашема и Его честь”. Рав Яаков настолько был одержим своими идеями, что был не в состоянии понять значение дружбы с Мендельсоном! Авраам был разочарован. Ни разу на протяжении всей беседы раву не пришло в голову спросить гостя, для чего тот пришел.

Когда Авраам, собираясь уходить, сказал ему, что едет во Франкфурт, Берлин, Прагу, и, может быть, даже заедет в Польшу, глаза рава засветились от радости. Он протянул руку Аврааму: “Вы не хотели бы работать со мной во славу Ашема и Его Торы?” Авраам только дотронулся до кончиков его пальцев и ответил предельно откровенно: “Пусть Ашем дарует мне силу установить мир”. Гневная молния вылетела из глаз рава Яакова. Авраам попятился к дверям, бормоча слова прощания.

Рав даже не взглянул на него. * * * В бейт-дине рава Йонатана шло важное заседание. Авраам был вынужден ждать в приемной. Когда же ему позволили зайти, он не мог не заметить, в каком состоянии находится рав.

Приветствуя Авраама, он пытался встать, однако это ему не удалось, и он бессильно опустился в свое кресло; голос рава немного дрожал, и казалось, что слово шалом оставляет горький привкус на его губах. Авраам вспомнил о последнем памфлете рава Яакова, после которого его последователи объявили раву Йонатану херем. Очевидно, именно его так возбужденно обсуждали судьи и главы общин, только что вышедшие из комнаты. Быть может, они решили объявить ответный херем раву Яакову или даже изгнать его из Альтоны-Гамбурга?

Наверное, именно этим был так удручен рав. Вскоре, однако, рав Йонатан вновь обрел самообладание. Он даже смог, улыбаясь, спосить: “Как поживают рав Арье Лейб и хахам Элияу?” Авраам предполагал, что его спросят о том, что думают раббаним о конфликте в Альтоне. Но этого не произошло, и он неуверенно произнес: “Нам в Амстердаме было больно услышать о том, что происходит здесь”.

“Это одно из страданий галута, которое мы должны выдержать, пока Ашем не сжалится над нами, и истина не станет очевидной”. “Почему же все так далеко зашло?” — вырвался вопрос у Авраама. Рав Йонатан ответил пасуком: “Он изменяет хахамим и туманит их разум”. “Хахамим?” “Одному из хахамим.

Но он страдает с детства. Он никогда не знал покоя и теперь не дает его другим”. Более Аврааму не удалось услышать от рава Йонатана ни слова о своем противнике. “В Амстердаме считают, что двое гдолим (великих) непременно объединятся, точно так же, как Гиллел и Шамай, Рав и Шмуэл, Абае и Рава…” Рав Йонатан тяжело вздохнул: “Сатана танцует веселую джигу раздора”.

“Мы хотели бы изгнать его”. . “Уже все испробовано. Куда бы мы ни шли, Сатана встает на нашем пути и все наши усилия сводит на нет.

Но все же его можно победить, если злой дух оставит рава Яакова и произойдет полное исцеление. Ашем — свидетель: даже сейчас я не хочу оскорбить его. Но друзья сразили меня своими доводами, защищая не мою честь, а честь Торы”. “Итак, все кончено, — подумал Авраам, — худшее произошло”.

Он поднялся, чтобы уйти, но рав остановил его: “Чем я могу Вам помочь? Какие у Вас планы? Я слышал о Вас. Праведный гер, искренне принявший иудаизм!

Есть еще чудеса, которые освещают мрак наших дней. Как же это произошло?” Авраам не стал пересказывать биографию графа Потоцкого и начал свою историю со случая у церковных ворот в Вильне. Когда он упомянул Виленского Гаона, Рабейну Элияу, рав Йонатан, опираясь на стол, поднялся во весь рост. Закончив рассказ, Авраам подробно поведал о своих планах на будущее.

“Меня тянет назад в Вильну, к Гаону. Мне кажется, что мой приход к Б-гу Израиля будет неполным, пока я не засвидетельствую его в городе, где когда-то служил другим богам, там, где впервые Ашем призвал меня на службу”. “А риск? Вы подумали об этом?” “Кто заподозрит в еврее Аврааме бывшего священника Валентина?” “Да благословит Ашем Ваш путь.

Да укрепите Вы мир везде, куда бы ни отправились, ибо евреи в нем крайне нуждаются”. На следующий день по всему городу разнеслась весть: раву Яакову объявлен херем, и скоро он будет изгнан из города. Тому, кто перешагнет порог его дома или будет молиться в его бейт мидраше, также грозит херем. На улицах люди собирались группами, громко обсуждая новости.

Некоторые были против решения, принятого бейт дином, некоторые поддерживали его. Случались споры и даже драки. Альтону-Гамбург-Вансбек охватило пламя раздоров. “Мой первый шаг оказался неудачным”, — подумал Авраам.

Он хотел посетить рава Яакова еще раз, но херем преградил ему путь, словно меч. С тяжелыми мыслями он отплыл из Гамбурга в Гавр, направляясь в Париж, город, где он впервые увидел свет Истины. с разрешения издательства Швут Ами Читайте обзор по теме Граф Потоцкий