Философия Конфуция

Те подношения, которые в глазах китайца свидетельствуют о почитании предков, являются на самом деле символом сохранения семейных связей, а отнюдь не попыткой вымолить у предков удачу. ВО ВРЕМЯ НАШЕГО первого пребывания на Тайване его многочисленные, бросающиеся в глаза храмы, пагоды и алтари казались нам не более, чем любопытными архитектурными, историческими и культурными достопримечательностями. Религиозная сторона дела от нас как-то ускользала. Эти строения были очень различными: от крохотных пагод, возводимых крестьянами на своих полях, до впечатляющих старинных архитектурных сооружений, занимавших большую площадь и нередко построенных на самых вершинах гор.

Китайская теологическая система, являющаяся, как известно, причудливой смесью пантеизма, то есть религиозной теории, обожествляющей силы природы; пестрого набора культов самых разных личностей, обожествленных за свои прежние заслуги (зачастую трудно бывает определить, изучая их биографии, где историческая реальность переходит в миф); буддизма с его потусторонним стремлением к Нирване; конфуцианства, проповедующего моральные и этические ценности, провозглашенные в учении Конфуция и его учеников, и таоизма, отстаивающего естественную простоту и смирение как главные ориентиры, которые должны стать вехами для каждого человека, находящегося на праведном пути. Впрочем, большинство рядовых китайцев почти совершенно равнодушно к тонкостям всех этих изящных доктрин; их эклектическая вера черпает из каждой из них по потребностям. Нам самим зачастую трудно было разобраться, кто есть кто среди бесчисленных богов и идолов, заполняющих собой тот или иной храм. И действительно — в одном и том же храме можно было порой встретить до двух десятков различных изображений, фигур и реликвий, которые мирно соседствовали друг с другом и сообща управляли духовным миром своих почитателей.

Случалось иногда, что какой-то храм был целиком посвящен какому-то одному божеству, и раз в год в нем происходило специальное богослужение в его честь. В такие дни статуя этого бога (или богини) снималась со своего постамента, и ее торжественно проносили по всей деревне и ее окрестностям. Это были яркие, волнующие процессии, и мы с Барбарой наблюдали за ними с таким же интересом, как и сами жители деревни. Всякий раз они сопровождались оглушительными звуками — непрерывно трещали фейерверки, выстреливая разноцветные огни на многометровую высоту, без устали грохотали барабаны, не умолкая, звенели колокола, неистово ревели трубы.

Приторный чад фимиама и едкий запах отстрелянных фейерверков разъедал ноздри, дымная пелена расстилалась над всей деревней. По мере продвижения к процессии присоединялось все больше и больше набожных почитателей этого божка. Завидев статую, они нередко впадали в почти гипнотический транс или, напротив, в самый безудержный экстаз, который проявлялся самым неожиданным и непривычным для нас образом — то в прыжках босиком по раскаленным углям, то в полосовании тела какими-нибудь острыми предметами. Однако в нынешний наш приезд мы вдруг ощутили, что все это неприкрытое идолопоклонство сильно нам мешает, наполняет нас растущей неприязнью.

Мы стали избегать всяческого контакта с храмами и проводимыми ими церемониями. Единственным исключением остались для нас гробницы — фамильные склепы, которые китайцы традиционно возводят в знак уважения к своим умершим предками, а также чтобы умилостивить их. С этими гробницами мы познакомились случайно, во время одной из наших регулярных субботних прогулок по окрестностям. Наткнувшись как-то раз на узенькую тропинку, мы пошли по ней, минуя обработанные рисовые поля, разгороженные плотными бамбуковыми заборами, за которыми стояли уединенные крестьянские дома, и вскоре увидели вдали характерные очертания небольшой пагоды.

Мы решили, что это какой-нибудь очередной храм, но, подойдя поближе, были поражены, увидев, что, вместо привычной вереницы идолов и изображений, внутри находится один-единственный алтарь, на котором лежит груда каких-то загадочных деревянных табличек. Пока мы осматривали помещение, к нам присоединился незнакомый молодой китаец. Мы обменялись приветствиями, и я спросил его, что означают эти таблички, и какой цели служит само строение. Юноша объяснил, что каждая табличка символизирует какого-нибудь ближнего или дальнего предка, а надписи на табличках описывают характер и дела покойного.

Храм представлял собой попросту семейный склеп. По определенным дням кто-нибудь из членов семьи, то ли по собственному почину, то ли в качестве представителя рода, приносит сюда еду, питье или какие-нибудь предметы, необходимые покойным предкам. Поначалу я решил, что в этом культе предков главную роль играют ворожба, колдовство и магия . Но постепенно я понял, что ошибся — поклонение духам умерших является, в сущности, лишь еще одним свидетельством того центрального места, которое отводит семье и роду философия Конфуция.

Этот философ учил, что после смерти предки должны почитаться точно так же, как при жизни. Те подношения, которые в глазах китайца свидетельствуют о почитании предков, являются на самом деле символом сохранения семейных связей, а отнюдь не попыткой вымолить у предков удачу. Семейный ритуал не имел ничего общего с магическими заклинаниями — он был выражением долга, признательности и уважения ко всем создателям рода. Осознав это, я понял также, что в этом своеобразном культе предков есть и другая сторона.

Связь между предками и потомками была явно двусторонней. Китайцы верили, что судьба живых может быть изменена стараниями покойных, а загробное благополучие покойников может быть обеспечено земными стараниями их здравствующих потомков. Мое знакомство с этим аспектом китайской культуры совпало с наступлением йорцайт — годовщиной смерти — моего собственного отца. Мы с Барбарой стремились расширять свои познания в иудаизме и, естественно, мы привезли с собой на Тайвань множество еврейских книг.

Перед йорцайт я просмотрел некоторые из них и в книге Мориса Ламма «Смерть и траур в иудаизме» наткнулся на такую фразу: «Еврейский кадиш есть, в сущности, не что иное, как рукопожатие поколений, своеобразное звено, связывающее собою их жизненную цепь». Хотя умом я понимал абсолютную уникальность иудаизма, я все-таки не мог отделаться от напрашивавшегося сравнения наших еврейских обычаев с определенными сторонами окружавшей нас китайской культуры. Слова Ламма о «рукопожатии поколений»

словно подхватывали основной мотив китайского культа почитания предков. Концепция взаимной и двусторонней связи между покойными родоначальниками и их живыми наследниками присутствует также и в еврейской культуре. «Благословение, данное нашим праотцам, Аврааму, Ицхаку и Яакову» является в ней центральной темой; мы точно так же просим у Всевышнего сострадания и милосердия в знак признания их праведности.

В то же время мы признаем, что наши собственные деяния могут повлиять на наших родителей даже после их смерти, поскольку дурные деяния потомков бросают тень на репутацию всего рода, а их хорошие дела ставятся в заслугу хорошо воспитавшим их родителям. ПРИБЛИЖАЛСЯ ОТЪЕЗД, и мы ощущали, что покидаем Тайвань с глубоко противоречивым чувством. С одной стороны, мы ощущали глубокий и искренний интерес к китайскому и тайваньскому народам и уважали их древние традиции. С другой стороны, нас явно отталкивали многие ритуалы и обычаи, которые не просто отличались от еврейских, но и находились в прямом противоречии с заповедями Торы.

В первую очередь, это относилось к религиозной жизни большинства китайцев — к их храмам, богам и богиням, духам и идолам, церемониям, которые воплощали собой самую суть того, что Тора называет авода зара — идолопоклонство. Последние дни нашего пребывания на Тайване были суматошными и насыщенными. Нам пришлось побывать на многих прощальных вечеринках, приемах и банкетах. Мы накупили множество подарков и сувениров для своих американских друзей и родственников, упаковали свои пожитки и договорились о перевозке нашего личного багажа.

Я представил последние отчеты деканатам тех факультетов, где читал лекции, и нанес обязательные визиты вежливости различным университетским и правительственным чиновникам. Разумеется, я поблагодарил их всех за оказанную нам помощь. Когда со всем этим было, наконец, покончено, нами овладело странное, непередаваемое и почти неуловимое чувство печали. В последний день перед отъездом мы с Барбарой и Дворой снова отправились по той самой узенькой тропинке, по которой столько раз ходили во время своих субботних прогулок.

Утренний воздух пахнул свежестью и росой. Над вершинами гор вставало солнце. Мы шли молча, узнавая знакомые по прежним прогулкам приметы — вот уединенный крестьянский дом, рядом с которым там и сям разбросаны орудия труда, вон там суетятся по двору цыплята; вот ручей, который по-прежнему ведет бесконечный разговор с нависшей над ним ивой; а вот и семейный склеп с его изогнутой крышей, напоминающей красную руку, поднятую к небесам. В этот день мы зашли дальше обычного и свернули на тропу, по которой никогда не ходили.

Вокруг нас смыкались высокие стебли бамбука. Двора устала, и я нес ее на руках. Мы медленно пробирались между качающимися по обе стороны тропы зелеными стенами. Через несколько минут мы поднялись на вершину холма, присели в тени раскидистого дерева и распаковали еду, которую предусмотрительная Мей-Мей дала нам с собой.

Извилистая дорожка, по которой мы только что прошли, змеилась под нами, а далеко вдали можно было разглядеть море. В эту ночь, нашу последнюю ночь на Тайване, Мей-Мей нанесла нам официальный визит. В руках у нее был маленький пакетик, завернутый в красную ткань. «Бай-Лан и Хуа-Пэнь, — тихо сказала она, — мы с вами стали как одна семья.

Перед всеми четырьмя морями, перед самыми отдаленными уголками земли мы с вами теперь как братья, как друзья. Пожалуйста, примите мой скромный подарок. Это наш домашний бог, Ту-Ди-Гень . Он управляет землей и всем хорошим, что есть на ней.»

В ту же ночь, дождавшись, чтобы все уснули и наступила полная тишина, я поднялся, тихо оделся и вышел в соседнюю комнату. Я взял божка, которого подарила нам Мей-Мей, запаковал его в ту самую красную материю, в которой она его принесла, вышел из дому и по извилистой дорожке спустился в спящую, затемненную гавань. Рыбацкие лодки мерно поднимались и опускались на воде, погруженные в свою ночную Дрему. Я поставил сверток на землю, огляделся и, отыскав среди прибрежной гальки камень размерами и весом побольше других, поднял его с земли.

В моих ушах звучали слова из Галлеля: «Их боги сделаны из золота и серебра, это творения рук человеческих. У них есть рот, но они не могут говорить; есть глаза, но они не могут видеть. Уши есть у них, но они не слышат; нос есть, но не могут нюхать. Их руки не могут чувствовать ничего; их ноги не могут ходить; слова не проходят через их гортань…

Ибо небеса принадлежат Г-споду, и земля — это та земля, которую Он дал людям.» Я размахнулся и изо всех сил ударил камнем по свертку, несколько раз подряд, пока под моими ударами его содержимое не превратилось в мелкие осколки. Потом я поднялся и швырнул сверток далеко в спящее море. На следующее утро мы с Барбарой, Дворой и Довом Хаймом покинули Тайвань.