Что мы можем знать?

Рассказ повествует о трагической ссоре отца и дочери Сары, которая уходит из дома, стремясь к современной жизни. Спустя годы, после ужасов Второй мировой войны и потери всей семьи, отец находит Сару в Америке, где она, пройдя через отрицание традиций, возвращается к еврейским обычаям. — Сара! Ты видела, который час?

Ты думаешь, приличной еврейской девушке подходит проводить полночи с этими… с этими… — реб Ашер запнулся. Он не хотел злословить — и при этом не собирался скрывать, что он думает о компании дочери.

Ребята и девушки их маленького галицийского городка, хотя еще ходили в синагогу и сидели с родителями за субботним столом, но каждый будний вечер проводили на пустыре. Там обсуждались газетные статьи и привезенные из Львова брошюры, строились планы, лелеялись мечты о какой-то далекой, неведомой и очень соблазнительной новой жизни, полной грандиозных поступков, меняющих мир. И каждый месяц то один, то другая, напитавшись этим воздухом «свободы и прогресса», улетали из города в столицу, а там… Родителям было хорошо известно, что «там»

могло быть что угодно, кроме Торы и заповедей. — Папа, это хорошие ребята, ты ничего не понимаешь! — С этими циниками и злопыхателями! — нашелся реб Ашер.

— Сара-ле, дочка, — реб Ашер смягчил голос, — на пустыре тебе не место. — А где мне место, папа? У плиты и корыта? Я не хочу такой жизни!

Я не хочу, как мама и как тётя Рива! Что они видели за свою жизнь, кроме бесконечной нищеты? Мир — это не только штибл этот ваш! Он гораздо больше!

Я всё решила, я хочу жить, как нормальный современный человек, и вы меня не удержите! Реб Ашер дрожащими руками закрыл лежащий перед ним том Талмуда и поднялся из-за стола. И он, и его жена Ривка уже не первый месяц пытались убедить Сару оставить неподходящую компанию, перестать слушать эти опасные богохульные разговоры. Они беседовали с дочерью, уговаривали, приводили доводы, Ривка проплакала все глаза над томиком Псалмов.

Всё напрасно, на дочь ничего не действовало. Реб Ашер посмотрел в глаза Саре и отчетливо произнес: — Тебе не нравится наша жизнь — я не удерживаю тебя. Уходи и живи, как хочешь. Ты нам больше не дочь.

Сара, сдерживая слёзы, побросала в мешок несколько своих вещей и выскочила на улицу, громко стукнув дверью. Это был не первый раз, когда она шумно уходила из дома. «Погуляет часок, проветрится», — подумал реб Ашер. Он пожалел о своих слишком жёстких словах сразу же, как только они вылетели у него изо рта.

Он не хотел обижать Сару — и он непременно скажет ей об этом, когда она вернётся. Но Саре не было суждено переступить порог этого дома. *** С Сариного ухода прошла неделя (а точнее, 176 с половиной часов напрасного ожидания). В городе её не было, куда она уехала — никто не знал.

Ривка всё больше плакала, реб Ашер всё тяжелее вздыхал. Реб Ашер складывал свой талит после утренней молитвы в штибле , вздыхая так, что волосы на голове у стоящего перед ним реба Исраэля шевелились, как от ветра. Реб Исраэль повернулся к нему и участливо сказал: — Ну что ты, реб Ашер, в самом деле?.. Уехала девочка в город, не умерла же, слава Богу!

— Как же не умерла? Душой-то она погибла, бедняжка! Так я ей и сказал: «Нет у меня больше дочери!» Реб Исраэль с горечью взглянул в лицо реба Ашера и дотронулся до его рукава: — Подумай, кто дал нам право обладания нашими детьми, что мы так легко отказываемся от них, рвём с ними связь?..

Кто может знать, какая еврейская душа более дорога Всевышнему?.. Что мы вообще можем знать? *** Началась и закончилась Вторая мировая война. Где была всё это время Сара, неизвестно.

Всю большую семью Гутрайх фашисты расстреляли в лесу, окружавшем городок. Только один человек чудом остался в живых — это был реб Ашер. После войны реб Ашер, подавленный ужасами Катастрофы и потерей жены и детей, постаревший, одинокий, потерявший здоровье и смысл жизни, оказался сначала в лагере для перемещенных лиц, а потом — в США. В Америке еврейские беженцы получали временные пристанища в семьях волонтеров.

Реба Ашера, вместе с парой дюжин таких же неприкаянных и потерянных людей, как и он, определили в одну из семей, где каждый получал место для сна с чистым бельем и место за длинным столом, три раза в день накрытым для сытной трапезы. Во время обеда хозяйка внимательно следила за тем, чтобы всем всего хватало, и если на одном из столов заканчивались хлеб или вода, или если появлялся новый гость, у которого не было тарелки, она подавала знак одному из своих детей, и он бежал на кухню принести недостающее. Сколько там было детей разных возрастов, реб Ашер никак не мог посчитать. Почему-то ему всё время хотелось вглядываться в их лица — они напоминали ему его погибших детей.

А хозяйка ему не просто напоминала кого-то. Он был уверен, что знаком с этой женщиной. Но разве это возможно? Где Галиция — а где Бостон?

Не может такого быть… Наконец, когда хозяйка уже начала разливать по стаканам чай, реб Ашер решился: — Извините, пожалуйста… Как вас зовут? — Сара, — ответила она, внимательно следя за тем, чтобы вовремя отставлять уже наполненные стаканы с чаем и пододвигать под струю чая пустые.

— Вы давно в Америке? Откуда вы родом? — Да, мы уже давно. Я из Галиции…

У реба Ашера перехватило дыхание. А вдруг?.. — Извините… Можно еще вопрос?

Как звали вашего отца? Женщина застыла с чайником в руке и впервые посмотрела ему в лицо: — Моего отца звали реб Ашер. Моя девичья фамилия — Гутрайх. Сарины губы еще договаривали слова, а глаза уже наполнялись слезами, сердце подскакивало к самому горлу, руки тянулись обнять отца.

В том, что это её отец, она ни секунды сомневалась, как только увидела его карие глаза с золотыми прожилками. Отец очень постарел, поседел, похудел, стал ниже ростом, сгорбился. Его впалые щеки изменили форму лица до неузнаваемости, нос вытянулся, а губ совсем не было видно за усами и бородой, но глаза… Глаза родных отца и матери нельзя ни забыть, ни спутать с другими.

Сара зарыдала и бросилась отцу в объятия: — Папочка, папочка… Папочка, ты жив, слава Богу! Пойдем, папочка, я всё-всё тебе расскажу… А мама?

Где мама? — Сара-ле, моя Сара-ле, — реб Ашер гладил дочь по голове и не мог поверить, что это не сон. — Нет, Сара-ле, все погибли, все погибли — и мама, и все. Одни мы с тобой остались…

Сара взяла отца за руку и в тумане слёз повела его по комнатам дома. Столовая, кухня, спальни были полны людей. Наконец, они пришли в кладовую и присели на деревянный сундук. — Когда я ушла в ту ночь из дома, я была так сердита на всех: на тебя, на маму, на Бога…

Я решила, что никогда не вернусь домой. Сняла угол во Львове, начала работать. Но не могла, понимаешь, не могла быть так близко от вас и не поехать к вам! Мне нужно было уехать далеко-далеко, чтобы уж наверняка…

Чтобы нельзя было вернуться. Мне помогли купить билет на пароход, и с тех пор я живу здесь, в Бостоне. Здесь я встретила Арона. Он тебе понравится, папа, ты увидишь.

Мы с Ароном были похожи. Он тоже уехал от своих подальше… И тоже очень злился на родителей — что они «душили» его, не давали ему жить так, как он хочет…

Мы поженились очень скоро. Кашрут, шабат, синагога — всё это было нам совсем не нужно. Но знаешь, папа, мы всё же повесили на входе в нашу квартирку мезузу. И хупа у нас была, потому что — а как же без хупы?

И как-то постепенно — я не могу объяснить, почему и как… Мы стали делать кидуш по субботам, потом однажды нас позвали в гости на субботнюю трапезу, потом был Йом Кипур, и мы постились… В общем, не сразу, но всё вернулось к нам, всё-всё. Вы получали мои письма?

Когда родился наш первенец, еще до войны, я написала вам… Не получали? Да, некоторые письма просто возвращались, а некоторые — нет, так я думала, может, вы прочитали их… И потом, после войны, я всё писала запросы, запросы, бесконечные запросы…

Мне отвечали, что у них достоверные сведения, что всю нашу семью расстреляли в лесу. Я не верила, ведь кто-то мог спастись! Хотела поехать в Галицию искать… то есть это уже была Украина, и…

это было невозможно. Тогда мы с Ароном решили, что будем помогать беженцам — хотя бы это, папа, понимаешь? Хотя бы это. Реб Ашер смотрел на дочь, такую родную и так сильно изменившуюся.

И вдруг ему вспомнились слова, которые давным-давно сказал ему реб Исраэль: «Что мы можем знать о красоте и ценности еврейской души? Кто может знать, какая еврейская душа более дорога Всевышнему?» Мы никогда не знаем… Мы никогда не знаем.