Пост в Йом Кипур

Девушка решила во что бы то ни стало поститься в самый святой день еврейского календаря. Она выдержала побои и издевательства нацистов. Дочь Рахели рассказывает . Сколько себя помню, в Йом Кипур и 21-ого января мама не ела — постилась.

Придя с работы, ложилась, дожидалась света первой звезды и закуривала. Маме не курить было значительно тяжелей, чем не есть. Из года в год, в Йом Кипур и 21-го января, мама говорила на идиш: их фаст — я пощусь . Мне было лет двенадцать, когда я решила вместе с мамой не кушать и не пить.

Накануне 21-го января я объявила, что тоже буду «фастать». Закурив сигарету, мама на одном дыхании выдала: « Ты уже достаточно взрослая, и должна знать, почему я не ем. 21 января 1945 года мы, восемь девочек, сбежали из концлагеря Штуттгоф. Это — день моего спасения.

Твоя бабушка и твоя тётя, которой было, столько, сколько тебе сегодня, там погибли ». К тому времени я уже знала о погибших родных: дедушках, бабушках, мамином брате Хонче и маминой сестричке — маленькой умнице Микале. Интуитивно поняла, что не стоит ворошить прошлое. И больше ничего не спрашивала.

Следующий день запомнился мне очень хорошо. На душе было тяжело, и я впервые задумалась: как мама выжила, как смогла вытерпеть, выстоять и не сломаться? Вечером, когда родители вернулись с работы и мама закурила, я, как бы невзначай, спросила, почему мама не ест в Йом Кипур, ведь наша семья не придерживалась религиозных предписаний. Ответ был краткий: « Ты ещё маленькая, расскажу, когда подрастешь ».

— Странно, подумала я, для одного «фаста» я — большая, а для другого — маленькая. Я так и «не доросла». Мама не успела или не смогла рассказать, что произошло в Йом Кипур 1944 года.

Рассказала мне эту историю лишь пару лет тому назад здесь, в Израиле, моя близкая подруга из Вильнюса, Кармела Райз. Я знала, что мама относилась к Кармеле и её мужу Зееву с очень большой любовью и уважением. Тяжелейшая борьба «отказников» за право жить в Израиле не подкосила, а, наоборот, с годами укрепляла их веру и силу.

Мама, пройдя через нечеловеческие утраты и лишения, нашла в лице Кармелы и Зеева людей, которым можно было открыться, рассказать то, о чем тяжело и больно говорить, о чём невозможно рассказать детям. Вот её рассказ. Рассказ Рахели Савич-Левикене . Она с матерью и младшей сестрёнкой продержались в Шяуляйском гетто три страшных года, до того, как в июле 1944-ого гетто окончило своё существование.

Стариков, детей, слабых и больных расстреляли. Женщин погнали в лагерь смерти Штуттгоф, а мужчин — в Дахау. При первой же селекции её мать и младшая сестра были отправлены в газовую камеру. Рахель осталась одна…

В их бараке было сорок девушек моложе девятнадцати лет. Одна из них, черноглазая красавица Ривка, была дочерью раввина. Единственная из всех обитательниц барака, она была замужем. Её муж попал в другой лагерь.

Измученных и истощённых девушек ежедневно гоняли на лесоповал. Однажды Ривка объявила всему бараку: « Завтра Йом Кипур. Кто будет поститься, останется в живых ». Из сорока девушек только восемь решились поститься, в их числе и она, Рахель.

В бараке была доносчица. Она добровольно согласилась на должность «капо», чтобы её матери, единственной сорокалетней женщине, оставшейся к тому времени в живых, позволили находиться вместе с ней. Она донесла немцам, что некоторые девушки собираются поститься в Йом Кипур. Назавтра ни одна из восьми не притронулась ни к утренней баланде, ни к драгоценному кусочку хлеба.

Их погнали на работу в лес. Туда-то и приехала машина с группой немцев. Неслыханное дело — они привезли еду! Немцы построили девушек в шеренгу и приказали выйти вперёд тем, кто постился.

Восемь девушек шагнули вперёд. Каждой поднесли еду и приказали есть. Девушки не шелохнулись. Эсэсовец протянул Рахели ломоть хлеба с маргарином и джемом — невероятная роскошь по тем временам.

— Ешь ! — приказал немец. — Нет ! — отрицательно помотала головой Рахель.

Последовал страшный удар. Она упала, потеряв сознание. Её продолжали бить сапогами по голове, по лицу… Очнулась она не скоро.

С трудом открыла глаза и увидела, что девушки строятся, чтобы уходить в лагерь. Окровавленный рот был полон выбитых зубов, переломаны рёбра, разбита голова… Она закрыла глаза и решила не вставать. Пусть охранник пристрелит её и кончатся её мучения.

Но ей было восемнадцать. И небо было такое голубое, сквозь ветви проникали солнечные лучи, пели птицы и терпко пахло хвоей… Нет, надо встать и жить! И она поползла, а потом, шатаясь, встала и присоединилась к строю.

Девушки спрятали её за своими спинами и помогли дойти до лагеря. Остальные семь были не в лучшем состоянии, но все остались живы! Так прошёл Йом Кипур. Когда они немного пришли в себя, та же Ривка собрала только тех, кто постился, и сказала: « Фронт приближается.

Слышите канонаду? Как только начнут бомбить лагерь, мы немедленно бежим в лес ». С этого момента все восемь девушек старались держаться вместе. Действительно, вскоре начался артобстрел.

Снаряды стали падать на территорию лагеря. — « Бежим! » — подала сигнал Ривка.

Это было 21 января. Под прикрытием дыма от очередного снаряда девушки бросились к порванной колючей проволоке. Вдруг они заметили, что за ними бежит «капо» вместе со своей матерью.

— « Стойте! Если вы не возьмёте нас с собой, я задержу вас! » — кричала она.

Пришлось взять и этих двоих. Сейчас трудно представить, как эти истощённые и измученные непосильной работой девушки бежали по лесу. За ними послали погоню, но начался новый артобстрел, и немцам стало не до нас. 25 января немцы начали «эвакуацию»

заключённых, расстреляв по дороге 3 тыс. еврейских узников. Беглянки совсем ослабели от голода. У «капо»

с матерью был с собой мешок с едой, и они ели тайком, ни с кем не делясь. Как и обещала Ривка, все восемь постившихся в Йом Кипур девушек, выжили (и с ними даже «капо» с матерью). Все они, кроме Рахели, приехали в Израиль.

Ривка встретилась тут со своим мужем, который тоже чудом спасся из лагеря. Дочь Рахели продолжает . Годы спустя мама посетила Израиль, и все они вновь встретились — восемь героических девочек. О том, как они убегали, мама мне рассказала сама.

Прятались в каком-то сарае, подальше от немцев и польских крестьян. Нет ни еды, ни воды, только лёд, который лизать невозможно — язык примерзает. Последние силы ушли на побег, а спасение, возможно, совсем рядом. Через какое-то время мама выползла посмотреть, почему стало тихо, нет канонады и бомбежек.

Голод притуплял чувство страха, опухшее тело уже ничего не требовало, лишь покоя и сна… И вдруг она увидела русского солдата. Она кинулась к нему, стала обнимать, рыдать, с трудом понимая, что это не сон, а явь! Беглянок поместили в избе, начали лечить и отогревать.

Мама говорила, что относились к ним с огромной теплотой и нежностью. Еле живые, они должны были принять решение, как и где жить дальше. Девочки решили не возвращаться в Литву. Еврейская Литва уничтожена, идти надо на Запад, в Палестину.

Все так решили, кроме моей мамы. У неё теплилась надежда, что старшие братья спаслись. (Всю жизнь она надеялась на чудо, что Микале жива, искала ее.) Чуть окрепнув, девочки нехотя расстались — мама пошла на Восток, а семеро — на Запад. Одна она брела в сторону «дома».

По дороге заходила в какие-то пункты, где вывешивали списки выживших евреев, где можно было поесть и что-то узнать. Какой-то равин сказал ей на идиш: « Куда ты идешь, девочка? Там все сгорело! Пока не поздно, беги на запад ».

На границе ее остановили и стали допрашивать. Русский язык мама почти не знала, а СМЕРШники «матерились». Мама не понимала значения слов, и когда ей объяснили, была в ужасе: как после такой страшной войны можно «ТАК ГОВОРИТЬ О МАТЕРИ». Ее отпустили.

Через несколько месяцев мама добралась до Вильнюса. Старшие братья и их семьи выжили, и она встретилась с ними в Вильнюсе. Через 40 лет, побывав в Израиле, мама встретилась с девочками, с которыми бежала из Штуттгофа. Я родилась 10 лет спустя после начала войны, после начала катастрофы Литовского еврейства.

Родители мои познакомились после войны. Двое молодых людей, потерявших родных, близких друзей, у которых отобрали не только молодость, но и частично — жизнь, встретились, полюбили друг друга, поженились, глубоко запрятав то страшное, что «осталось» там, на войне. В послевоенной Советской Литве евреям было «позволено»

ехать на «Кейверовес» (« кевер »-могила). Это было нелегально, но КГБ «закрывало глаза». Осенью, перед Йом Кипур, выходцы семей, до войны проживавших в пределах нескольких близлежащих местечек, заказывали небольшой автобус, и в течение одного дня объезжали ямы, опушки леса, где были убиты их родные и близкие.

(Вся Литва усыпана этими могилами. «Братья — литовцы» усердно расстреливали ненавистных им «жидов»). В местах захоронения молились, говорили Кадиш, поливали землю слезами и ехали дальше.

Мама никогда не ездила ни в Шяуляй, ни в тот лес, где расстреляли её отца Шолом-Алтера. Это даже не обсуждалось. На «кейверовес» как бы был наложен запрет: никаких посещений, никаких слез, никаких молитв…

Все — внутри… Дочь Рахели продолжает далее . Меня всегда тянуло туда, где погибли и лежат мои предки. Мои слезы должны быть пролиты «там».

Мне надо поехать на «Кейверовес». Мамы давно нет. Не успев состариться, она умерла в Вильнюсе от последствий пережитого в войну. Начали с Литвы, приехали с мужем в Шяуляй.

Еле заметный камень на месте, где был вход в гетто. Вокруг новостройки. Спрашиваю у прохожих, на рынке обхожу ряды, спрашивая у старушек, где тут было гетто? Спрашиваю по-литовски, где тут евреев расстреливали, никто не знает.

Очевидно, у всех «потеря памяти»… В архивах никакие документы не показали. Из Шяуляй поехали в Кужяй, где расстреляли деда. Ему было 50 лет…

Там памятник, проросшие лесом ямы. Зажгли свечи, муж сказал Кадиш. Брожу среди ям, поросших травой, и даже слез нет. Скорбь, печаль и обида одновременно охватывают меня.

Я решаю ехать дальше, в Штуттгоф . Осенью 2015 года мы с мужем поехали в Польшу, в Штуттгоф. Без предварительных запросов, проверив лишь часы работы музея. Я не питала надежд найти какие-то документы, помня, как «тепло»

мне ответили в Литве. Но хотя бы увижу это место своими глазами. Прибалтийская осень, шелест листвы, тишина… Проходим через ворота.

Ужас, страх охватывает меня. Вокруг реставрированные постройки и все чисто прибрано, тропинки без соринки. Заходим в архив. Какая-то девушка очень приветливо спрашивает, записались ли заранее.

Объясняю, что приехали из Израиля и никаких встреч не назначали. А про себя подумала, что сейчас все кончится, не начавшись. « Не страшно! Что Вас привело к нам?

» — спрашивает меня девушка. И я быстро-быстро на ломаном польском рассказываю, что во время войны тут находились моя мама, бабушка и тётя. Что их пригнали из Литвы, что маме удалось спастись, а моя бабушка и тетя погибли.

« Запиши их данные, и мы проверим в архиве ». « Как долго надо будет ждать? » — спрашиваю.

Наверное, в лучшем случае скажут, что ответ пришлют через пару месяцев. « Посидите тут, мы сейчас проверим ». Через двадцать минут девушка вернулась, держа в руках амбарную книгу-«гроссбух». « Посмотрите, есть ли среди этих записей ваши родные.»

Не веря и не понимая, что происходит, хватаю тетрадь и листаю. Нахожу букву S и вижу три записи, три строчки одна за другой: SAVITCH-JOFFE REVEKA SAVITCH RACHI, SAVITCH MIRIAM « Да-да, это мои!» — простонала я. Казалось, что говорю, но слёзы перекрыли и дыхание, и глаза…

« Сядьте! » — предложила мне девушка. «Вот папки, в них должны быть данные о ваших родных»

. Она протянула три тонкие папки, завязанные ленточкой. Я открыла одну, не веря своим глазам, вторую, третью… В каждой из папок лежал один тонкий лист — анкета.

Все строчки заполнены. Всё досконально записано: фамилия, имя, год и место рождения, когда загнали в гетто, когда ликвидировали гетто, каким путём прибыли в концлагерь. А внизу подпись заключённого. Я узнала мамину подпись.

Как мне дорога каждая буковка! Первый и последний раз встретилась с подписями тети и бабушки. Графа «Цвет глаз», в анкете Микале написано «blinde» (слепая).

Меня как током пробило: всплыли мамины слова, что Микале плохо видела. Год рождения, все три неправильные: бабушка моложе своих лет, Микале — старше, ясно, почему. Я вижу эти записи, и мне кажется, что они тут, рядом. Наконец, я к ним пришла.

Сквозь каждую буковку мне хочется прижаться, обнять и защитить их. Я намного старше, сильнее, чем они в августе 1944 года. Явь и прошлое переплелись в одно целое. В «гроссбухе»

в строке «Уничтожены» у всех троих прочерк. Служащая объясняет мне, что значит, их не сожгли и не отправили в Освенцим. Мама спаслась, но Микале и бабушка — нет.

Мы вышли и сквозь ворота пошли по территории лагеря. Зашли во все бараки, нашли остатки бараков для «жидовок» — бараки, построенные для еврейских женщин из Прибалтики. За стеклом гора обуви.

Какая из них моей бабушки? Сегодня запросто это можно узнать, надо лишь взять моё ДНК и поискать среди тысячи пар обуви, находящейся за стеклом. Бабушка, которая не знала своих внуков, и я, в детстве не познавшая любви ни дедушки, ни бабушки. Ходили-бродили, накрапывал дождик.

Вдали из высокой трубы шёл дым. Страшная ассоциация. Натыкаемся на огород с грядками. Вдруг всплыл мамин рассказ про то, как девочек гнали копать картошку, убивая на месте, если кто-то пытался «украсть»

картофелину… Музей закрывался, пора покидать это страшное место. Приехав домой в Израиль, я вдруг решила посмотреть, на какое число по Светскому календарю выпал Судный День в 1944 году. Это было 27.09 1944 года.

71 год спустя я приехала на «Кейверовес» в Штуттгоф. Это было 27.09.2015 года. Из года в год накануне 21-го января и Судного Дня, зажигая Поминальную Свечу, я благодарю Всевышнего, что помог выжить моей Маме Рахили Савич-Левикене.

ז"ל Д-р Римма Рохман, дочь Рахели, Иерусалим. Подготовила к печати Кармела Райз На рисунке - Рахель в концлагере Штуттгоф, укутанная в тряпки против мороза