«Пусть снова попросит у Б-га!..»

Молодой солдат, возвращался ночью домой, когда столкнулся с тремя террористами. Цахи был осужден на два пожизненных срока за убийство «безоружных мирных жителей», но, вдохновленный тюремным раввином, начал молиться. Это случилось много лет назад в Израиле, на перекрёстке «Полег», недалеко от Нетании. Цахи тогда проходил срочную службу.

Он возвращался домой на побывку — один, поздней ночью, — и вдруг увидел, что перед ним из темноты выросли… одна, две… три фигуры! Цахи понял, сразу и безошибочно, что́ блестит у каждого в руке: нож.

«Всевышний, помоги!» — только и успел прошептать он, перекидывая из-за спины автомат. Эти трое подошли совсем близко. Еще доля секунды — и будет поздно.

Цахи открыл огонь, и фигуры по очереди стали заваливаться на землю, как в кино. И как будто продолжая играть в каком-то жутком блокбастере, Цахи окинул коротким взглядом три неподвижно лежащие тела и пустился бежать по шоссе. Через несколько минут он уже ехал в попутке в сторону Тель-Авива, переводя дух и пытаясь осознать случившееся. «Что это сейчас было?

Я убил трёх арабов? Зачем я убежал? Наверное, надо было вызвать полицию… Всё, теперь уже поздно.

Может, обойдется, и никто не узнает? Каким это чудом я прикончил всех троих?» Но Цахи прикончил не троих. Третий оказался самым сообразительным: он упал заранее, не дожидаясь «своего»

выстрела. После того, как Цахи убежал, он собрал у убитых подельников ножи и отправился восвояси, в арабскую деревню. До Тель-Авива Цахи не доехал: полиция сработала быстро, его задержали той же ночью. Напрасно Цахи пытался убедить следователей, что защищался от нападения.

Факты говорили обратное: солдат израильской армии напал на двух безоружных мирных жителей. «Как — двух? Их же было трое! Я уложил троих, и у всех были ножи!»

На суде, который состоялся через несколько недель, Цахи тоже всё повторял про ножи, блестевшие в лунном свете, и про трёх арабов. Но ножей не было, и не было третьего — было двое, и обоих он убил. Причём убил по заранее обдуманному плану — иначе как можно объяснить такую меткую стрельбу?! Поэтому полагается ему два пожизненных срока: по одной жизни за каждую «безвинно унесённую»

жизнь. Апелляция была отклонена. В тюрьме потекли одна безрадостная неделя за другой — ещё более горькой и еще более нескончаемой. Цахи не знал, куда деваться от разрывающих голову вопросов: за что?

почему? для чего? В конце концов, как и многие евреи, оказавшиеся в тюрьме, пусть даже и светские, он пришел с этими вопросами к тюремному раввину, раву Н. — Объясни мне, квод а-рав , как это может быть?

Б-г спас меня, сохранил мне жизнь, отвёл от меня ножи этих убийц — и зачем? Чтобы я сгнил здесь? Ради этого, да?! Ради двух пожизненных?

Да лучше бы они меня там зарезали! — Подожди, парень, не кипятись… Откуда ты знаешь, что Б-г тебя спас? — Да как же?

Как только я увидел этих арабов с ножами, я сразу попросил у Него: «Вс-вышний, помоги». И после этого мне только оставалось не выронить автомат — пули сами летели точно, куда нужно! — Ну хорошо, а почему ты решил просить помощи у Вс-вышнего? Я вижу, ты — светский…

— А это ты правильно спрашиваешь, квод а-рав . Я много лет своего покойного деда не вспоминал. А в ту секунду вспомнил, как он мне говорил: «Цахи, Б-г помогает и тем, кто его не знает!..» Ответ Цахи почему-то так запал в душу тюремному раввину, что он рассказал о нём раву Аарону Лейбу Штейнману.

Рабби Аарон Лейб сказал так: — Он видел, что Вс-вышний помог ему — так почему же он снова не просит у Него помощи? Пусть молится! Почему он не молится? — Но когда он молился там, на перекрестке «Полег», у него в руках автомат был!

А сейчас он не видит смысла молиться — приговор вынесен, апелляция отклонена, выхода нет и не может быть! Рав Штейнман засмеялся: — А стрелять он умеет? И все же помолился — и застрелил тех, кто на него напал! Пусть снова молится, пусть кричит Вс-вышнему, пусть умоляет Его о спасении!

Рав Н. передал Цахи слова рава Штейнмана. Каким бы ты ни был светским, когда сидишь в тюрьме, как-то с бо́льшим уважением относишься к раввинам, чем на свободе. И Цахи стал взывать в Б-гу.

Взывать ещё более горячо, чем той ночью, когда он застрелил арабов. Месяцы ползли один за другим, но ничего не менялось. Прошло два года. Рав Н.

уже давно уволился из тюрьмы и работал в другом месте. Однажды шёл по улице и вдруг… — Цахи, это ты? Что ты здесь делаешь?

— Не-е-т, рав Н., не смотри на меня так, я не сбежал из тюрьмы! Меня выпустили! — Выпустили? Как так?

— Я молился, и Б-г услышал меня! Нашли-таки того третьего араба, устроили обыск у него, и все три ножика оказались у него дома! Он сначала сказал, конечно, что ножи не его. А потом, на допросе-то, и признался, что они напали на солдата, что сам он не участвовал в нападении, а солдат стрелял…

Понимаешь, я это самое и говорил и на допросах, и на суде — что они напали, а я защищался, и что их было трое! Меня и освободили. Получилось, что вместо двух пожизненных я отсидел только два года! — Да, вот это история!

— поразился рав Н. — Ну, слава Б-гу, я рад за тебя! Только хочу спросить, Цахи… — Что, квод-а-рав ?

— А ты продолжаешь… просить Его?