Возвращение из Рамаллы

Гер Махмуд. История подлинная, имена вымышленные Субботняя молитва в иерусалимской синагоге завершилась. Дэн пожелал доброй субботы раввину и нескольким знакомым и уже собирался идти домой, где его ждали жена и дети, напоследок обводя взглядом прихожан, как он делал обычно: может быть, кто-то одинок, и ему негде провести трапезу… «Кто это сидит у боковой стены?

Я здесь знаю почти всех, а этого парня вижу впервые», — подумал Дэн и подошел к молодому человеку, осматривая его опытным глазом. Джинсы, рюкзак, смуглая кожа, вьющиеся черные волосы — выглядит как сефард , скорее всего, выходец из Марокко. Дэн протянул молодому человеку руку: — Шабат шалом! Меня зовут Дэн Эйзенблатт.

Хочешь поесть у меня дома сегодня вечером? Обеспокоенный взгляд молодого человека в одно мгновение сменился широкой улыбкой: — Да, спасибо. Меня зовут Мати. Молодой человек подхватил свой рюкзак, и вместе они вышли из синагоги.

Любимая песня Через несколько минут они уже стояли вокруг накрытого субботнего стола. Когда семья начала петь «Шалом Алейхем» , Дэн заметил, что его гость не подпевает. «Может быть, он стесняется или петь не умеет», — предположил он.

Гость еще раз широко улыбнулся и начал тихонько подпевать, не очень попадая в ритм и в ноты, но явно стараясь изо всех сил. Даже после того, как трапеза началась, и гость несколько расслабился, он все еще казался беспокойным и, в основном, молчал. Дэн не донимал молодого человека вопросами. После рыбы Дэн заметил, что его гость листает змирон (песенник), видимо, что-то ищет.

Он спросил с улыбкой: — Ты хочешь, чтобы мы спели какую-то конкретную песню? Если ты не уверен в мелодии, я тебе помогу. Лицо Мати осветилось: — Да, есть одна песня, но я ее здесь не нахожу. Мне очень понравилось то, что мы пели сегодня вечером в синагоге.

Как это называлось? Что-то там «доди». Дэн чуть было не сказал: «Это обычно не поют за столом», но вовремя спохватился: «Если парень хочет спеть эту песню, — подумал он, — что в этом плохого?» Вслух он сказал: «Ты имеешь в виду Леха Доди .

Подожди, я тебе там сидур». После того, как они спели Леха Доди, Мати снова погрузился в молчание. Когда был съеден суп, Дэн спросил его: «Какую песню сейчас споём?» Гость смутился, но видя вокруг улыбающиеся доброжелательные лица, сказал: «Я бы очень хотел снова спеть Леха Доди».

Дэн не был так уж удивлен, когда после курицы он спросил своего гостя, какую песню он хочет спеть сейчас, и молодой человек ответил: «Леха Доди, пожалуйста». Дэн был близок к тому, чтобы сказать: «Только давайте петь потише, а то соседи подумают, что я сумасшедший», — но… промолчал. После десерта Дэн решился мягко предложить: — Может быть, ты хотел бы спеть что-то еще?

Мати покраснел и уставился в тарелку: — Мне просто очень нравится эта песня, — пробормотал он. Не знаю даже почему. Что-то в ней есть такое… В течение трапезы они спели «Леха Доди»

раз восемь или девять. Дэн сбился со счёта. Махмуд?! После того, как со стола убрали посуду, дети занялись своими играми, а жена присела почитать, Дэн и Мати остались в салоне одни.

Дэн сказал: — Мы и не поболтали совсем сегодня. Я даже не спросил тебя, откуда ты. На лице Мати появилось страдальческое выражение. Он отвел глаза и, глядя в пол, тихо сказал: — Из Рамаллы.

Сердце Дэна забилось: «Что он только что сказал? Рамалла? Большой арабский город на Западном берегу? Да нет же, я ослышался, он, должно быть, назвал израильский город Рамле!»

Дэн радостно улыбнулся: — О, у меня там двоюродный брат живет! Ты знаешь Эфраима Уорнера? Он живет на улице Герцля. Молодой человек грустно покачал головой: — В Рамалле нет евреев.

Дэн ахнул. Он действительно сказал «Рамалла»! И это значит… это значит, что он привел в свой дом на шабат — араба?

Минуточку. Надо сделать глубокий вдох и выяснить наверняка. — Что-то ты меня с толку сбил. Я даже не спросил твое полное имя…

У парня был испуганный вид. Но он взял себя в руки, слегка выпрямился и сказал: — Махмуд Ибн-эш-Шариф. И тут же поспешно добавил, понимая, о чем сейчас думает Дэн: — Подождите! Я еврей.

Я просто пытаюсь выяснить, где моё настоящее место. Дэн не знал, что сказать. Махмуд нерешительно нарушил молчание: — Я родился и вырос в Рамалле. Меня учили ненавидеть своих еврейских угнетателей и верить в то, что шахиды — герои.

Но у меня всегда были сомнения. Понимаете, нас учили, что Сунна , традиция, говорит: «Никто из вас не является верующим, пока он не желает своему брату того, что он желает для себя». Раньше я всё сидел и думал: разве евреи — не люди? Разве они не имеют права на жизнь?

Если мы должны быть добры ко всем, почему мы хотим смерти евреям? Я задал эти вопросы отцу, и он выгнал меня из дома. Просто так, без ничего. К этому времени я решил: я убегу и буду жить с яхудами , пока не узнаю, какие они на самом деле.

Семейное фото Махмуд продолжал: — В ту ночь я пробрался обратно в дом, чтобы взять свои вещи. Мама услышала звуки из моей комнаты — и пришла посмотреть, что происходит. Мама была расстроена, но не сердилась. Она начала меня расспрашивать, куда я хочу идти и что я собираюсь делать.

Я сказал ей, что хочу пожить некоторое время с евреями и узнать, какие они на самом деле, и добавил, что, возможно, я даже захочу пройти гиюр . Мама все больше и больше бледнела, пока я говорил все это, и я думал, что она начинает злиться, но это была не злость, а боль. В конце концов она прошептала: «Тебе не нужно проходить гиюр. Ты и так еврей».

Я был в шоке. У меня голова кругом пошла, и на мгновение я потерял дар речи. А мама пояснила: «В иудаизме национальность передается от матери. Я еврейка, а значит, ты тоже еврей».

Я понятия не имел, что моя мать еврейка. Наверное, она не хотела, чтобы кто-то знал. Но сейчас она не могла промолчать: «Я совершила ошибку, выйдя замуж за араба. Ты исправишь мою ошибку».

Мама всегда выражалась так, поэтично. На несколько минут она вышла из комнаты и вернулась с пачкой старых документов: там было мое свидетельство о рождении, ее старое израильское удостоверение личности, чтобы я мог доказать, что я еврей, и еще какие-то бумаги. Я храню их у себя, но понятия не имею, что с ними делать. Потом она сказала: «Вот, это тоже возьми.

Это старая фотография моих бабушки и дедушки, которая была сделана, когда они отправились на поиски могилы какого-то нашего великого предка. Они поехали куда-то на север, нашли могилу и там сфотографировались на память». Дэн осторожно положил руку на плечо Махмуда: — Фотография у тебя с собой? — Конечно!

Я всегда ношу ее в рюкзаке. Он протянул руку в карман рюкзака и вытащил старый, потрепанный конверт. Дэн осторожно вынул фотографию из конверта, надел очки и стал внимательно разглядывать фото, по виду — где-то начала XX века, — с которого смотрела на него семейная группа: сефардская семья, позирующая возле могилы. Когда Дэн прочитал надгробную надпись, он чуть не уронил фотографию.

Он протер очки, потом протер глаза — сомнений не было. Это была могила на старом кладбище в Цфате , и надпись на ней свидетельствовала о том, что похоронен в ней рабби Шломо Алькабец , автор субботнего гимна «Леха Доди». Голос Дэна дрожал от волнения, когда он объяснял Махмуду, кто его предок. «Он был другом Аризаля , великим знатоком Торы, цадиком , мистиком.

Махмуд, твой предок написал ту песню, которую мы пели всю трапезу: “Леха Доди”»! На этот раз настала очередь Махмуда лишиться дара речи. Дэн протянул ему дрожащую руку и сказал: «Добро пожаловать домой, Махмуд. Но ты, конечно, выберешь себе новое имя?..»

*** Махмуд сменил имя и фамилию и поступил в ешиву в Иерусалиме, где усердно учился, чтобы «наверстать упущенное» в своем еврейском образовании. Он женился на симпатичной еврейской девушке и начал строить свою новую еврейскую жизнь — но арабские родственники постоянно угрожали ему, и в конце концов бывший Махмуд со своей семьей был вынужден уехать из Израиля.