И все-таки

Однажды, во время прогулки по Тель-Авиву, городу, где не все мужчины ходят с покрытыми головами и не все женщины знают, какая кастрюля у них для мясной пищи, а какая — для молочной, Папа вдруг схватил Рухому за руку. Она испугалась, что он опять увидел что-то неподходящее, и состоится скандал с участием толпы и полиции. — Взгляни, Рухома, только взгляни, — его ладонь нежно очертила круг в воздухе, словно обнимая огромную толпу народа, снующую во всех направлениях. — Это — наши! Все — наши!.. Его глаза горели от чистой любви. Он готов был прижать к сердцу каждого еврея. Папа и любил всех, даже тех, на кого кричал. Ведь на чужих детей не кричат. Когда Папу навещали друзья и спрашивали, как он себя чувствует, Папа отвечал: — Как еврей в Ерушалаиме.