Мои университеты

Изо дня в день знакомые и соседи твердили моему отцу: «Ребе, что вытворяет ваш сын? Его поведение и для вас опасно. Ну, неделю он не будет работать в субботу. Ну, месяц. Но нельзя же всю жизнь прожить, как на войне. И что из него выйдет? Сейчас, когда ему шестнадцать-семнадцать лет, он мог бы ещё учиться и стать инженером, врачом. Но он нигде не учится. Что с ним будет? Простой рабочий тоже должен работать в субботу». Родители молчали.

Мир вокруг становился всё мрачнее. Сначала закрыли миквы. Потом шохетам запретили резать скот. Так что людям оставалось либо полностью отказаться от мяса, либо есть трефное. Некоторые выдержали, некоторые нет. А дети, повзрослев, уже не колеблясь покупали и приносили домой трефное. Потом, в тридцатом году, закрыли синагогу.

Помню, мы с отцом — кажется, это было ещё до закрытия синагоги, году в двадцать восьмом — двадцать девятом, я был ещё мальчишкой — шли с молитвы со старым шохетом. И взрослые уже не впервые вели между собой такой разговор. В этот Йом Кипур ещё был миньян. А вот соберётся ли миньян лет через двадцать? Шохет сомневался: «Нет, пожалуй». Отец задумался: «Если найдётся кто-нибудь, кто организует, то соберётся». Взрослым, даже твёрдо верующим, в те дни казалось, что всё кончено. Но я, мальчишка, был уверен, что всё будет в порядке. Я решил запомнить этот разговор и посмотреть, что будет. И запомнил. Смотрю: пятнадцать лет прошло — миньян есть. Двадцать лет прошло — миньян есть, и людей ещё больше, чем прежде. А сейчас посмотрите, что происходит: еврейство расцветает.

Соседи в какой-то степени были правы. Куда бы я ни шёл устраиваться, везде в субботу надо было работать. Пытался я стать фотографом, часовщиком — везде рабочая суббота. Даже в охранники хотел податься — тоже нельзя: надо в субботу топить печи и отвечать на телефонные звонки. Так я и маялся без работы. Наконец мать, благословенна её память, предложила: «Попробуй где-то учиться. Будешь в субботу слушать, а писать не будешь».

Я нашёл подготовительные курсы для желающих поступить в вуз. Курсы эти были организованы при Химико-технологическом институте оборонной промышленности. Институт серьёзный, и приём на курсы серьёзный. Дело было в марте, а занятия на курсах начинались в сентябре. Да и принимали туда только тех, кто окончил девять классов средней школы. Я трижды был у секретаря, и она в конце концов не выдержала: «Молодой человек, да поймите же! Люди учатся с начала года и то едва успевают. Программа рассчитана на десять месяцев, осталось всего три. Какой смысл принимать?»

То, что я опоздал к началу занятий, пришёл в марте вместо сентября, было не единственной бедой. У меня ведь и справки об окончании девяти классов не было. Я не то что девяти — и одного класса не окончил. Кроме того, на курсах учились без отрыва от производства — тогдашний термин, — то есть лишь рабочие с рекомендацией с места работы. А меня только что уволили. Ну и, наконец, требовалась бумажка о чистом социальном происхождении. А я… Добро бы сын рабочего, ладно уж, сын крестьянина. Но сын раввина! Шансы мои, похоже, равнялись нулю.

Оказалось, кстати, что это был последний год, когда в институт разрешалось поступать без школьного аттестата, то есть с неполным средним образованием, — всё решали вступительные экзамены. Потом эту льготу отменили. Не используй я её тогда — вуза бы мне не видать.

Как известно, всё, что ни случается с человеком, — к лучшему. К родителям пришли гости, и меня попросили приготовить чай. Я поставил чайник на примус и вдруг плеснул керосином на руку и обжёг её. Три года я возился в мастерской с примусами, включал их и выключал — и никогда никаких происшествий. А тут обжёгся. С больной рукой много не наработаешь. Я понял так, что сверху хотят, чтобы я предпринял новую попытку.

Я опять отправился на курсы. На сей раз посетителей принимал почему-то сам директор — национальный, как тогда выражались, кадр, татарин Кадыров. Директор выслушал меня спокойно и повторил то же, что и секретарь: приём закончен, занятия давно идут, мы не можем принимать новых людей, когда даже те, кто занимается, не успевают пройти программу. Я вижу, ничего сделать нельзя, и говорю: «Ну, я пошёл».

А рядом сидел секретарь комсомольской ячейки Майданчик, еврейский парень. Я знал его в лицо, потому что он, собираясь жениться, приходил к моему отцу. Майданчик шепчет: «Не уходи, подожди». Я спрашиваю: «Чего ждать?» Он тихо так: «Бог ещё поможет». — «Как?» Он отвечает мне стихом из Торы: «Разве рука Бога коротка?» После таких слов я, конечно, не мог уйти. Сижу, жду. Чего? И сам не знаю. Проходит пять минут. Я спрашиваю: «А сейчас можно уйти?» Он говорит: «Нет, жди ещё». Жду ещё пять-шесть минут.

Тут входит парень в военной шинели — Николай Бронников его звали, помню всё, как сейчас. Парень только что демобилизовался и тоже хотел поступить на курсы. Ему директор отказать не мог. Он тут же вызвал преподавателя математики. Тот опросил нас обоих и говорит: «Не возражаю».

А с Мишей Майданчиком мы потом подружились. Я уже рассказывал, как мы придумали продавать кошерное мясо через лавку Залмана. Ещё помню, в тридцать девятом он по моей просьбе — я хорошо знал еврейскую жизнь города — ходил в Рош а-Шана на фабрику и комбинат, где работали верующие евреи, трубить в шофар. Пусть вас не удивляет, что этот верующий парень вступил в комсомол. Вероятно, он не знал, насколько это дело строгое. Об этом разговор впереди. В те времена он был не единственный, кто старался замаскироваться, и не из трусости. Миша был мужественный человек. В войну он так воевал на Ленинградском фронте, что три года назад — я тогда гостил в Казани — он в числе самых отличившихся ветеранов получил правительственное поздравление с Днём Победы, подписанное лично Ельциным. Оно меня удивило и запомнилось, потому что кончалось словами «Помоги вам Бог».

Я стал аккуратно каждый день ходить на курсы. Но официально я ещё не был зачислен. Во-первых, у меня не было документа об окончании девяти классов. Во-вторых, меня уволили с работы. Если я скажу на своей бывшей работе, зачем мне справка и куда я поступаю, они только напортят. Как быть — понятия не имею. Интересно, как Бог всё это уладил. Сперва с работой: я пошёл в отдел, где выдают справки, там ещё не знали, что меня выгнали, и я получил какую-то характеристику. К тому же потом я устроился в другое место с условием в субботу не работать. В общем, статусу трудящегося я соответствовал. И с происхождением утряслось. А потом как-то и со справкой о девяти классах уладилось: то ли мне удалось её раздобыть, то ли без неё обошлось — забыли о ней, что ли.

И так я начал учиться. Ни свет ни заря я вставал и шёл на молитву. С восьми до пяти работал. Занятия на курсах начинались в половине шестого, добираться надо было в другой конец города. Не успев умыться, грязный, я бежал со всех ног — и всё равно опаздывал. Занятия кончались в половине двенадцатого ночи, дома я оказывался около двенадцати. Когда готовиться к занятиям? И не просто готовиться, а догонять, потому что я здорово отстал от остальных.

Пришла пора вступительных экзаменов. Поступал я в химико-технологический. А время такое, что во всём нехватка, не хватало и учебников. Мне предстоял конкурсный экзамен по истории партии — предмету очень и очень весомому. А обязательную для всех поступающих «Историю партии» Волина и Ингулова я ни разу в глаза не видал, хоть и окончил курсы. На всю группу был один такой учебник, слушатели курсов как-то ухитрялись конспектировать его по очереди. А у меня на это не было времени.

Помню, я сказал Всевышнему: «Ты знаешь, что я хочу исполнить Твою волю. Я хочу работать так, чтобы можно было соблюдать субботу. Я сделаю, что могу. Ты сделай, что Ты можешь».

Короче, пришёл я на экзамен. Опоздал на полчаса — почему, не помню. Меня крепко отругали, но экзамен всё-таки согласились принять: «Сидите, ждите». Тут я увидел у одного студента этот учебник и попросил его на несколько минут. Открываю и читаю: Седьмой съезд партии. Выступление Ленина о заключении мира с Германией. Выступление Бухарина о войне до победного конца. Я успел прочесть страницу с четвертью, и меня вызвали. Тяну билет: Седьмой съезд партии, выступления Ленина и Бухарина. И больше ничего не спросили. Поставили хорошую оценку. Так у меня прошёл не один экзамен, было много удивительных случаев. Конкурс в институт был немалый, но я всё же попал. Было это в тридцать пятом году.

Среди студентов был еврей Максим Эпштейн, убеждённый коммунист. Я хорошо знал его отца и никак не думал, что именно он, Максим, будет мне мешать. Я ошибался. Осенью, в Йом Кипур, мы молились в каком-то тайном месте. Молился и Эпштейн-отец. Надо сказать, что в Казани я был самым молодым среди молящихся. Макс пришёл вечером встречать отца и заметил меня. С этого всё и началось.

Он стал ко мне ужасно приставать — невозможно было выдержать. Каждый день он отлавливал меня в институте и мучил часами: «Ты понимаешь, что ты позоришь честь советской власти перед всем миром? Молодой человек твоего возраста верит в Бога, да ещё ходит молиться! Да тебя надо подвести к дверям и дать такого пинка, чтоб ты дорогу в институт забыл. Слушай, может, это родители на тебя давят?» И он предлагал мне место в общежитии, настаивал, чтобы я ушёл от родителей. «Ты что думаешь, ты умнее Ленина и Сталина?» — кричал он. А люди вокруг слышали, оглядывались на нас. Что я мог ему ответить? Жизнь мне стала не мила.

Но Бог помог. Макса исключили из партии за примиренческое отношение к троцкизму, и он уехал в Киев. Прошло несколько лет. Я уже заканчивал университет, был известен как подающий надежды ученик академика Чеботарёва. Макс приехал в Казань в гости, и мы случайно столкнулись на улице. Дело было в субботу. Стоим, разговариваем. Максим вынимает папиросу. Я говорю: «Знаешь что, Макс, не надо курить. Сегодня всё-таки суббота». — «А-а, — махнул он рукой, — всё равно я пропащий». Но не закурил. Очень он изменился. А позже, в пятьдесят третьем, я сидел в лагере с его братом Володей.

Как случилось, что я окончил университет, хотя поступал в химико-технологический институт? Дело в том, что, проучившись год, я убедился: инженеру-химику не избежать проблем с субботой. Уже в институте лабораторные работы, как нарочно, приходились на субботу. А ведь в таких работах что ни действие, то нарушение: и электроприборы надо включать, и химические опыты проводить, и записи вести.

Выход, однако, нашёлся. Поскольку одну тему давали на двоих студентов, я всю практическую сторону опытов сваливал на напарника. А сам морочил голову руководителю лаборатории, засыпая его теоретическими вопросами и не прикасаясь к приборам. Я настолько вошёл в роль дотошного исследователя, что преподаватель как-то спросил: «Слушайте, а почему я никогда не вижу вашего напарника? Ему что, всё ясно?» Преподаватель решил, что мои расспросы объясняются исключительным прилежанием. Представляете себе?

Разумеется, остальную неделю я добросовестно занимался, наверстывая что можно. Но всё больше сознавал, что эта специальность не для меня. Я решил уйти. Не желая терять год, я попробовал поступить сразу на второй курс физико-математического факультета Казанского университета. Мне предложили сдать шесть специальных предметов, которые я никогда прежде не учил, и, кроме того, экзамен по русскому языку. В числе прочих был экзамен по физике, который принимал крупный учёный-физик Евгений Константинович Завойский.