Единство народа Израиля

Хорошо, мы продолжаем учить Пеле Йоэц, нашу еврейскую энциклопедию. Ой, Батья, спасибо, шалом, здравствуйте — Батья подняла руку. Мы продолжаем учить Пеле Йоэц, мы всё ещё в букве алеф, и сейчас мы на главе, которая называется «Ахдут» — единство. На самом деле здесь имеется в виду не именно единство еврейского народа, а единство вообще, как таковое, а единство еврейского народа здесь скорее пример. Потому что всё, что мы будем учить о единстве, — это единство в любом контексте: единство внутри человека, единство в семье, единство между родственниками и друзьями, единство в бизнесе, на работе и, конечно, единство в народе. Но не только, мягко говоря, совсем не только. То есть есть некая идея единства, которую нам объясняет Пеле Йоэц, — идея очень общая, очень большая, и легче всего её видеть на примере народа, но в голове нужно держать все её виды и варианты.

У кого есть книжка — мы в главе под названием «Ахдут», и начинаем читать: единство — это амуд гдола, очень большая опора. Автор повторяет слово дважды — это редкость, — подчёркивая, что единство очень большое. Это как когда что-то строят: ставят столб, опору, на которой держится вся конструкция. Вот единство — это тот самый столб, на котором держится вся конструкция. Помните историю с Шимшоном: когда его, не дай Бог, вели на казнь, он попросил, чтобы его подвели к этим амудим, к опорам, — и когда он их сломал, крыша обрушилась, и все погибли. Раньше очень много веков так строили: были основные несущие опоры. И сейчас то же самое — в домах есть несущие стены, всегда есть несущая конструкция. Единство — это несущая конструкция вообще в мире.

Это особенно важно, когда нужно исправлять мир. Другими словами, если нет единства, — это то, что ломает мир, а если нужно мир чинить, то чинит его именно ахдут. И нужно понимать: это та самая вещь, которая делает так, чтобы Всевышнему нравилось происходящее, — причём это парадоксально, насколько Всевышнему нравится, когда есть ахдут. Автор приводит несколько примеров. Скажем, книга Иова описывает людей — овдей авода зара, поклоняющихся идолам, — и у них в жизни ничего плохого не происходит. Почему? Потому что они вместе, яхад — у них есть эта объединённость. И это настолько вплетено в ткань мира, что становится чем-то положительным: даже когда этим пользуются в плохую сторону, оно всё равно защищает само по себе, помогает само по себе.

Батя совершенно правильно написала: если, не дай Бог, представить ситуацию, что очень дружные, очень объединённые злодеи пойдут против очень хороших людей, которые будут в очень больших раздорах между собой, — у хороших людей нет шансов. Ахдут сильнее вот этой некой абстрактной хорошести. Поэтому у нас в Израиле все, кто здесь живёт, знают, насколько становится страшно, когда снова начинаются эти споры, эти ссоры, эти разборки. Шимшон — отдельная тема, очень интересная. Эйн шхина шруя аль Исраэль эла ке-шем беахдут: шхина спускается на Израиль только тогда, когда мы в ахдут. То же самое дом, то же самое семья: в семье, в которой есть ахдут, в которой есть шалом байт, есть шхина; в семье, где ссоры, — нет шхины. В народе, в котором есть ахдут, есть шхина; в народе, где сплошные раздоры, — шхина уходит.

Теперь, шхина — это не просто «как здорово, мы чувствуем какую-то высокую духовность», что само по себе прекрасно. Шхина — это тоже защита, это тоже возможности, это возможность понимать. Шхина — это когда ты идёшь и тебе мир становится понятным, прозрачным, потому что ты находишься внутри этого соединения. Шхина — это очень практическая вещь, хоть это и звучит возвышенно. И очень тяжело жить в мире, из которого мы своими же руками отгоняем шхину: она даёт силы, даёт всё, что угодно, — это очень рабочая вещь. И держится это только на шалом байт, только на мире, только на том, что люди друг в друге заинтересованы.

Возьмём для примера ссоры между близкими людьми — между мужем и женой, между мамой и ребёнком. Мы же не ссоримся, потому что мы плохие люди, и даже в большинстве случаев ссоримся не потому, что нам хочется разругаться, и не потому, что нам поорать хочется, что мы «базарные женщины». Нет, мы ссоримся чаще всего потому, что мы за справедливость, за правду, потому что хотим, чтобы было понятно: так нельзя, а так можно, — и нам кажется, что этим мы можем добиться чего-то хорошего, что в мире станет больше справедливости и правды. И вот что пишет автор — и это по-настоящему серьёзные слова: нет, больше правды и справедливости от этого не будет, пока у нас не получается держать перед глазами необходимость мира, необходимость как можно большего единства, как можно большего спокойствия, как можно большего пространства, где люди способны слышать друг друга не в конфликте.

Ещё у нас в этом есть небольшая проблема — что наше поколение, моё поколение, нас растили так: не надо ни о чём говорить, умолчишь — само пройдёт. Это не совсем верно. Потом появилась психология и всякие такие вещи, и мы открыли потрясающую вещь — что надо разговаривать. И у людей, которых воспитывали в духе «ни о чём не говори, чтобы было тихо и мирно, не надо, не начинай», когда им вдруг сказали «начинай», у многих в голове это превратилось в «сейчас как начнём, как правду в матку врежем». А речь вообще не о том. Речь о том, чтобы создавать ситуацию, в которой тебя могут услышать и в которой ты сама способна слышать, — чтобы ты могла сказать так, чтобы человек мог это воспринять, и могла воспринять сама. А не «классно, поехали, кто первый, кто второй, как мы это сейчас всё организуем» — вообще не о том.

То есть у нас этот ахдут, этот шалом, мир, единство, — должны быть прямо абсолютной целью. И мы же понимаем, что дело не в том, что если я промолчу, всё само исправится, — хотя, кстати, вполне возможно, что какой-то процент действительно сам уладится. Но нужно очень честно, очень хорошо себя при этом чувствовать. У меня было такое обсуждение с одной замечательной, очень умной женщиной. Она говорит: я всё-таки считаю — пока буду использовать шалом и единство как синонимы, у нас потом будет отдельная тема про шалом, надеюсь, мы до неё доживём, — и она привела такой пример.

Она говорит: знаешь, у меня перед шаббатом, за несколько часов до шаббата, сломался кран. Представляешь — мне через несколько часов заканчивать готовить, гора посуды, а вода льётся. Муж, чтобы не было потопа, перекрыл воду — воды нет, вот-вот шаббат, кошмар. Я думаю: надо срочно звать мастера. Ну и что, что он придёт, всё разберёт, всё раздолбает, будет грязь, — зато хотя бы вода будет работать. Но пока я это сообразила, пока начала думать про мастера, — уже вот-вот шаббат, уже никто не придёт. Думаю: ладно, переживём как-то. И вот после шаббата, ещё до того, как мы позвали мастера, мы включили воду — и всё как-то само утряслось, и сам кран как-то исправился. Очень много вещей, сказала эта женщина, устроены так: их не трогаешь день-два — и они сами утрясаются.

И тут, конечно, есть очень тонкое место. Потому что если эти вещи действительно утрясаются и я при этом честно чувствую, что это не мешает мне в ахдут, не мешает в отношениях, — это одно. Но я очень часто слышу женщин, которые говорят: «Я молчала об этом, я молчала годами, я больше не могу ни молчать, ни видеть его не могу». А чем он виноват, что ты молчала? «Но я же молчала, чтобы всё было хорошо». Нет, ты молчала не для того, чтобы было хорошо, — ты молчала, чтобы не входить в эту сложную работу: думать, как сказать, в какое время сказать, как объяснить, а если не получилось — как сказать иначе. Ты ждала, когда вода сама сойдёт. А теперь ты не можешь его видеть — и это, честно говоря, не очень справедливо: не он виноват, что ты выбирала молчать. Я не говорю, что он ангел, — конечно, он не ангел, но, к сожалению, никто из нас не ангел, мы тоже не ангелы.

И автор приводит ещё несколько потрясающих примеров. Вот этот пример про идолопоклонников — это пример про аводу зара: даже если люди занимаются авода зара, идолопоклонством, но они вместе, — мидат а-дин, качество суда, не может к ним пробиться, настолько это «вместе» притягивает к ним защиту, притягивает к ним шхину. Классический пример, который наверняка все помнят, тем более что только что была парашат шавуа об этом: во время поколения потопа все погибли, потому что они воровали, вообще воровали, очень плохо относились друг к другу, оскорбляли друг друга, — но при этом у них не было никаких проблем со Всевышним. Они были совершенно верующие люди, у них не было проблем с Богом — есть разные мнения, но по большинству мнений мы нигде в Торе не видим прямо написанного, что у них были проблемы со Всевышним.

А вот поколение Вавилонской башни совершенно ужасающе оскорбляет Всевышнего, совершенно ужасающе к Нему относится, — но они вместе, они работают вместе, у них общая цель. Есть даже мнение, что весь этот проект Вавилонской башни — а у строителей, конечно, были разные цели во время строительства — но есть мнение, что у Нимрода, у того, кто всё это организовал и придумал, идея была именно единство. Он хотел создать один народ с плохими целями: хотел быть императором, хотел, чтобы все ему подчинялись, — но по дороге ему было важно, чтобы было единство, чтобы у всех была общая цель, вроде строительства светлого будущего, чтобы все шли одним потоком, «кто не с нами — тот против нас», но все, кто с нами, — одинаково работают, одинаково развлекаются, одинаково отдыхают, у всех одни и те же темы, одна и та же музыка. И это потрясающая вещь: там было абсолютно очевидное, явное, ясное движение против Всевышнего, борьба со Всевышним при строительстве Вавилонской башни, — но одним из строителей Вавилонской башни был Ноах, и Ноах тоже строил Вавилонскую башню вместе со всеми.