Недельная глава Ваера

— Вопрос: Рабанит, можно задать вам вопрос до того, как мы начнём недельную главу? Я пишу много рассказов для «Толдот», поэтому ищу истории и смотрю много интервью с разными людьми. Бывает диалог между кем-то религиозным и кем-то светским, и даже если светский в принципе хорошо относится к религии, но когда заходит разговор о том, что произошло, и человек, который говорит как бы от имени религии, говорит: «Это всё сделал Творец, это Его рук дело», — я вижу, что реакция у светского очень тяжёлая. То есть мы знаем правду, но правду нужно не только сказать, нужно знать, как её сказать, так, чтобы она не вызывала отторжения. Все мы в той или иной мере посланники Всевышнего, и мы не знаем, как повернётся ситуация, когда мы должны будем сказать то, что нужно сказать. Как правильно говорить, чтобы это было хорошо принято?

Конечно, об этом говорит у нас устное предание. В первую очередь у нас рассматривается, что даже если человек говорит очень правильную вещь или делает правильную вещь, но в неправильной форме, это, оказывается, неправильная вещь. Потому что важна не только правильная идея — форма тоже очень важна. Это то же самое, как если я подам вам очень приятную еду: вы голодные, я приношу вам еду, но приношу её в грязной тарелке. Вам это совершенно неприятно.

У нас рассматривается самый крайний случай, когда речь идёт именно о форме. Бывает, что человек заставляет отца работать очень тяжёлой работой — и за это получает рай, а другой человек даёт отцу самые изысканные деликатесы — и получает за это ад. Вопрос в том, в какой форме он это делает. Там рассказывается случай: сын был очень богатый и давал отцу деликатесы, фазанов. И отец его спросил: «Дорогой мой, я так благодарен, что ты меня так хорошо кормишь, но скажи, откуда у тебя деньги кормить меня фазанами?» И сын ответил: «Старик, ешь и молчи». И говорит устное предание: за это он получил ад. Есть и другой случай, но сейчас я в него не вхожу — мы говорим именно о форме, о том, как мы это подаём, и видите, насколько она важна.

А вот теперь о позитивной стороне. Устное предание говорит, что если кто-то пришёл просить помощи, а у меня не было возможности дать ему эту помощь, но я к нему хорошо отнеслась, попробовала его успокоить, — это даже более велико, чем если бы я дала ему эту помощь. А символ помощи у нас — молоко. Вы знаете, чем питается младенец, — молоком. Молоко — это первоначальная, базовая нужда человека. И говорится в предании: «Тов а-малбин шинаим ле-хаверо йотер ми-машкеу халав» — лучше тот, кто показывает белизну зубов своему другу, чем тот, кто поит его молоком. Когда я улыбаюсь, я показываю зубы. Так вот, лучше тот, кто улыбается другу, в какой-то мере входит в его положение, старается его как-то успокоить, чем тот, кто даёт ему попить молока.

Поэтому иудаизм ставит на первое место не только то, что мы делаем, но и в какой форме мы это делаем. У нас говорится, что наше изгнание, это ужасное двухтысячелетнее изгнание и муки, которые мы пережили, — не потому, что мы не соблюдали законы. Мы соблюдали законы, но делали это без радости. Видите, мы соблюдали законы, но без радости — а это же форма.

И вообще у нас есть целая книга, которая занимается проблемой, как относиться к человеку, который в беде. Это книга Иова. Человек в беде, и он спрашивает: «Почему со мной это произошло?» И, конечно, первый вопрос: почему Всевышний так себя ведёт, почему Всевышний это сделал? И друзья ему отвечают, отвечают очень логично, очень прямо — и они были наказаны. Потому что так не говорят с человеком, когда ему больно. Не наступают на мозоль, даже если это правда. Человек потерял деньги, а ему говорят: «Ты видишь, ты не обдумываешь, ты должен был обдумать заранее». Это не та форма, в которой говорят с человеком в такой момент.

У нас есть законы о том, как мы относимся к трауру. Сейчас мы все, весь еврейский народ, в трауре. Я думаю, если обычно траур длится семь дней, то сейчас, из-за того, что произошло, нам надо умножить это на тысячу пятьсот раз. Как народ — ведь это произошло со всем еврейским народом. А потом мы можем начать думать, почему, из-за чего, как. Я не человек, который работает в армии, поэтому мне не нужно думать, что и как, я не должна делать из этого технические выводы, которые надо сейчас решать. А говорить, почему и как, — это потом, не в этот момент.

Когда кто-то в трауре, по еврейскому закону мы не имеем права вообще заговаривать первыми. Вы знаете закон о том, как приходят утешать. Это мы учим также из книги Иова: три друга сидят и молчат, вообще не разговаривают, пока он сам не начинает говорить. И своими словами он показывает нам, что он хочет услышать, — а цель тогда в том, чтобы утешить. А потом Всевышний приходит к ним с претензиями. И ведь они говорили правду, они защищали Всевышнего, но это было не то время, когда так говорят. У нас есть законы и правила, и всё это уже записано.

Меня попросили преподавать в женском институте, где открыли такой курс именно с точки зрения иудаизма. Это женщины-психологи, которые хотят сопровождать людей в очень тяжёлых ситуациях: в болезнях, когда понятно, чем они закончатся, в случаях, когда с людьми произошли какие-то другие очень тяжёлые вещи. И меня просили показать именно сторону иудаизма: как по законам Торы мы должны себя вести. У нас есть законы Шульхан Аруха, есть, как я вам говорю, книга Иова, есть многие места, где описывается, как вести себя в такой ситуации.

У нас рассматривается, что у Яакова, нашего праотца, и Рахели нет детей. Она ему говорит: «Дай мне детей». И Яаков отвечает ей очень правильно: «Разве я вместо Всевышнего? Я не могу». И говорит устное предание: «Яаков, как ты отвечаешь бедной женщине?» И он ответил правду, но так не отвечают в момент, когда человеку больно.

А сейчас нам всем больно. Именно в этот момент, когда человек хочет сказать, что всё в руках Всевышнего, — это не время для логических размышлений. В тот момент, когда человек переживает сильную боль, неправильно начинать читать ему лекцию: «Всё в руках Всевышнего». Это время, когда мы даём человеку говорить всё, что он хочет, просто сидим с ним, слушаем его и показываем, что мы вместе с ним в этот момент. И мы должны быть абсолютно гибкими. Поэтому по еврейскому закону мы не имеем права начать диалог, пока этот человек не начал его сам: мы должны всё время в какой-то мере под него подстраиваться.

— Вопрос: А если речь идёт не об алахически скорбящем, а просто о человеке, который живёт сейчас в Израиле?

Если я вижу себя частью еврейского народа, то ведь они это сделали не потому, что у них было личное отношение к этому человеку. Они это сделали, потому что этот человек был представителем еврейского народа. Поэтому то, что произошло, произошло со всеми нами. И мне кажется, мы ощущаем, что они хотели унизить честь еврейского народа. Поэтому, если я вижу себя частью еврейского народа, я нахожусь в той же самой беде. Конечно, боль тех, кто пострадал, вообще невыносима. Но в плане унижения чести еврейского народа мы все точно на одном и том же уровне. Если я в Израиле, если я в Махачкале — посмотрите, это унижение ощутимо в любом месте мира. Если я в Париже, если я в Лондоне — неважно, на каком я материке. Даже если я в Чикаго, в Америке. И, как вы знаете, даже в Египте тоже взяли и застрелили. Это весь мир, все материки. И это не потому, что мы живём или не живём на этой территории. Это война против евреев как евреев.

— Вопрос: Значит, если я вас правильно поняла, в такие моменты неправильно говорить о религиозном аспекте?

Да. В моих глазах мы сейчас все сидим шиву — не только светские, религиозные, все. Мы сейчас не делимся на то, кто какой. Сейчас унизили честь еврейского народа.

Смотрите, это в моих глазах даже, можно сказать, парадокс. Если они считают, что то, что мы живём в Израиле, — это неправильно, то вот мы живём в Чикаго, или в Махачкале, или в Лондоне, или в Париже. Палестинцы должны быть рады, что те, кто живёт в Париже или в Лондоне, живут там, а не в Израиле. Но почему-то те, кто живёт в Лондоне, в Париже и в Махачкале, страдают. Вы понимаете, они не хотят взять и выгнать нас из Израиля. Они хотят нас уничтожить. Ведь тем, кто в Махачкале, они должны были бы сказать большое спасибо: «Спасибо вам, что вы остались в Махачкале и не приехали в Израиль». Вы понимаете, что я пробую тут рассмотреть?

— Реплика: Мне кажется, такая здравая мысль пришла в голову только вам, им она точно в голову не пришла.

Вы понимаете, я пробую посмотреть, чего от меня хотят и как они себя ведут, — и нет никакой логики.

— Вопрос: Часто нерелигиозные используют эту беду для нападок.

Я, извините, не понимаю, как. Я пробую ответить женщине, которая спросила. Я математик, у меня прямолинейное мышление. Сразу скажу: я не говорю это нерелигиозным, такую вещь я им в жизни не скажу, я отвечаю той, кто меня спросила. Я просто думаю о линии их логики. Если они считают, что они нерелигиозные, — значит, у них нет отношений со Всевышним. А если у них есть отношения со Всевышним, но они не хотят соблюдать Его законы, почему они на Него нападают? Кто должен приходить с претензиями к Всевышнему — это мы. Если человек религиозный, соблюдает законы Всевышнего, и Всевышний так с ним поступает, я думаю, у него на каком-то уровне есть логичный вопрос. А человек нерелигиозный — он же сам выступал против Всевышнего. Почему он хочет от Него ответа?

Я вообще не верю, что в мире есть атеисты — именно атеисты. Я считаю, что все люди верят. И в какой-то мере я вижу нерелигиозных людей даже более религиозными, чем некоторых религиозных. Потому что у них есть претензии. Я не могу иметь претензий ни к кому. Если у меня есть претензии, значит, внутри себя я верю, и у меня есть обида. И когда нерелигиозный проявляет такой негатив, моя реакция — я вижу его как очень религиозного человека. Поэтому я перехожу на диалог совсем с другой стороны: «Я понимаю, что вам это очень больно. Я понимаю, что у вас есть отношение к Всевышнему, и вам это очень больно и тяжело в ваших внутренних отношениях с Всевышним». И тогда у нас сразу начинается диалог на одном уровне.

Надо понимать, что человек говорит. Вы знаете, бывает, ребёнок приходит домой и начинает капризничать. Есть люди, которые начинают ребёнка в такой момент воспитывать — это примерно то, что вы мне рассказали. А мы мамы, мы знаем: когда ребёнок приходит и начинает капризничать, он или устал, или голодный. Значит, я предлагаю ему еду или укладываю его спать. Я явно не воспитываю его в этот момент. Вы согласны?