Праздность

Шалом, здравствуйте, дорогие дамы, очень приятно — к сожалению, я вас не вижу, но знаю, что вы здесь. Мы продолжаем без Рошем учить «Пеле Йоэц». Мы сейчас в разделе на букву «бет», на статье «Батала».

«Батала» — слово, которое хочется перевести как «безделье», «лень», но на самом деле оно от слова «леватель» — «обнулять». Например, у всех, кто сейчас здесь, была возможность попасть на урок Торы, и вы ею воспользовались; а если бы кто-то сказал: нет, я лучше посплю, — он был бы «батель», он обнулил бы, стёр эту возможность.

Пеле Йоэц начинает с того, что батала — это «раа хола», злая, тяжёлая болезнь. Почему именно болезнь? Объясняют мефаршим, комментаторы: важно время от времени напоминать себе простую вещь — ни деньги, ни имущество, ничто самое дорогое в жизни не равняется времени. Есть очень много вещей, которые можно купить, исправить, поменять стараниями и деньгами. Но вот ту секунду, которая только что прошла, — её не купить никак, её невозможно вернуть. Именно в эту секунду мы моложе всех во всей нашей оставшейся жизни.

Пропускать жизнь, не использовать её — это и есть самая тяжёлая болезнь: ведь что делает болезнь? Она как будто крадёт куски жизни — лежишь в постели, ничего не можешь делать, встаёшь через несколько дней, а мир вокруг как будто стал новым: воздух, небо — всё удивляет. Батель — это здоровый человек, который сам, добровольно, выбрасывает из своей жизни куски: выбрасывает возможности, которые могли бы очень многое ему дать.

Есть история про рава Овадью Йосефа. Как-то ему позвонил Ариэль Шарон — тот тогда ещё был министром, в государстве его любили, — и что-то говорил, говорил; рав очень серьёзно относился к каждой минуте своей жизни. В какой-то момент он понял, что дело сказано, а собеседник продолжал говорить, — и, как потом рассказывал шамаш рава, рав просто положил трубку и вернулся к учёбе, попросив шамаша дать знак, когда разговор действительно закончится.

А через какое-то время Ариэль Шарон лично приехал — на шикарном правительственном джипе, с охраной — и шамаш зашёл к раву сказать: приехал министр, хочет с вами поговорить. А рав ответил: нет-нет, с ним я говорить не буду, он болтун, он отнимает у меня время, — были ведь государственные дела. Бедному шамашу пришлось как-то выкручиваться перед Шароном, не объясняя ему напрямую, что рав считает его пустословом; сказал, что рав сейчас очень занят. Рав так и не принял его — ни тогда, ни потом.

У этой истории есть известное продолжение. В тот же день к раву привели мальчика с одним ребе — мальчика, у которого не ладилось с учёбой, он уже начал уходить на улицу и считал, что у него ничего не получается. Шамаш сообщил раву: пришёл ребе с мальчиком, у которого проблемы с учёбой, может быть, рав его благословит. Рав пригласил их, закрыл Талмуд и проговорил с этим мальчиком двадцать минут. Шамаш не выдержал и спросил: я не понимаю — с министром, который определяет политику государства, это была «битуль зман», потеря времени, а с этим маленьким мальчиком — нет? И рав ответил: этому мальчику, может быть, с Божьей помощью, я смогу помочь изменить жизнь к лучшему; а министр просто болтает, слушает сам себя — что я могу с ним сделать, если он меня не услышит.

Это важная вещь: не думайте, что правильно распоряжаться временем — значит только учить Тору или заниматься чем-то подчёркнуто святым. В мире, который создал для нас Всевышний, Тора всё устроила так, что если человек хочет, готов, — нет такой минуты, которую нельзя было бы использовать для чего-то важного и святого, наполняющего время по-настоящему. И это совершенно реальный, ежедневный выбор: помочь кому-то, порадовать кого-то, позвонить маме, бабушке, пожилой тёте, с которой, может, немногим интересно поговорить несколько минут, — это огромная мицва. Отдохнуть ровно столько, сколько действительно нужно душе и телу, — тоже мицва. Приготовить себе здоровую еду и покормить себя — тоже: как говорил один ребе, мама, которая делает себе бутерброд, чтобы иметь силы быть хорошей мамой, на самом деле спасает мир.

Есть понятие шести постоянных мицвот — заповедей, которые человек может исполнять вообще вне всякого контекста и обстоятельств. Скажем, позвонить пожилой тёте в субботу нельзя, а вот эти шесть можно исполнять постоянно, и это огромные заповеди. Например, «леhаамин ба-Шем» — верить во Всевышнего: настроиться, сосредоточиться на своей вере — это может занять секунды, а может часы, но это ни от чего не зависит и ни с чем не связано, и это очень большая мицва. Или «ло татуру ахарей левавхем ве-ахарей эйнейхем» — не идти за сердцем своим, не идти за глазами: останавливаться и осознанно выбирать, иду я за этой мыслью или нет. Это можно делать каждую секунду, и здесь человек ничем не ограничен — это поразительная реальность, что жизнь в принципе можно использовать не на какой-то процент, а полностью.

Не знаю, анекдот это или реальная история: один человек приехал в местечко и зашёл на еврейское кладбище, а там на каждой плите написано — этот умер в одиннадцать лет, этот в шестнадцать, этот в восемнадцать, этот в семь, этот в три, этот в двадцать. Он спрашивает: у вас что, была эпидемия, почему все умерли такими молодыми? А ему отвечают: нет, у нас такой обычай — с тринадцати лет каждый человек ежедневно записывает, сколько времени, по его ощущению, он потратил впустую. А когда он умирает, по этой записной книжке подсчитывают, сколько он на самом деле прожил — сколько времени потратил зря, а сколько прожил по-настоящему, — и на могиле пишут именно это число.

Похоже, нечто подобное встретит и нас там: вряд ли нам скажут — какой ты молодец, прожил сто двадцать лет. В Теилим написано: дни лет наших — семьдесят лет. Но как это — семьдесят, если все мы хотим дожить до ста двадцати? Куда делись остальные пятьдесят? Будем честны: до ста двадцати мало кто может всерьёз рассчитывать, а вот до семидесяти, дай Бог, вполне реально.

Откуда мы знаем, что имеются в виду именно эти «дни нашей жизни»? Про Авраама Авину написано: он состарился, вошёл в дни, — и дальше сказано, что Господь благословил Авраама всем. «Состарился» и «вошёл в дни» — вроде бы синонимы, зачем оба слова? Объясняют мефаршим: он был стар и прожил все свои дни так, что, уходя, он уходил вместе с каждой минутой своей жизни — прожил её по-настоящему, всю, целиком. Это про Авраама.

Про Хафец Хаима рассказывают, что каждый день он делал себе своего рода отчёт — перебирал в памяти каждую минуту прошедшего дня, и если какую-то минуту не мог вспомнить, две минуты он плакал об этом. Настолько это было у него под контролем — а ведь это совсем недавняя история, он умер в тридцатых годах прошлого века, даже ста лет не прошло.