Счет Омера, законы и традиции

Ещё раз всем добрый день. Меня попросили рассказать что-нибудь про сфират а-Омер — одну из главных вещей, без которых еврей не может быть евреем. Эта вещь называется «акарат а-тов» — чувство благодарности. Сейчас увидим, какое отношение к этому имеет сфират а-Омер, и увидим, что самое прямое.

Давайте начнём с самого начала. Что такое вообще омер? Мы говорим «сфират а-Омер» — сфира это как бы подсчёт: мы подсчитываем дни омера. С какого дня мы начинаем подсчитывать? Мы начинаем подсчитывать с 16 нисана. В ночь на 16 нисана, это второй день Песаха, выходили посланцы Иерусалимского Храма, шли на юг от Иерусалима. Там находилось специальное поле, и на этом поле рос ячмень. Они срезали этот ячмень — кстати, срезали не омер, а десять омеров. Что такое омер? Омер — это мера сыпучих продуктов, омер — это как килограмм. То есть, если перевести «сфират а-Омер» на русский, — это подсчёт килограммов, или граммов, или литров, не знаю. Нужно было собрать омер ячменя и принести его 16 нисана вместе с жертвой мусаф. После жертвы мусаф приносили специальную жертву, специального ягнёнка, а с ней приносили омер. Так вот, чтобы получился один омер, собирали десять омеров.

Как их собирали? Ещё до начала Песаха посланцы Иерусалимского Храма приходили на это поле и выбирали его. Они брали и связывали ячмень, который там рос, в снопы — но не вырывали из земли, а именно связывали на корню. А 16 нисана, каким бы днём недели он ни был, даже если это была суббота, когда вообще ничего нельзя нарушать, — всё равно шли посланцы Храма, приходили на это поле, срезали эти снопы, срезали десять омеров, довольно много ячменя. Потом приносили его в Иерусалимский Храм, там из этих ячменных колосьев вымолачивали ячмень, прожаривали его на специальной сковородке, просеивали через сито, чтобы он был чистым, и из этого выделяли омер ячменя. Этот омер ячменя перемалывали и приносили как жертвоприношение. Это и есть омер.

От сфират а-Омер мы должны отсчитать сорок девять дней. На пятидесятый день у нас будет праздник Шавуот. Тут сразу вопрос: зачем? Есть один очень известный мидраш, который говорит, что когда евреи вышли из Египта, на второй день после исхода Моше рабейну сказал всем евреям: ровно через сорок девять дней вы получите Тору. И евреи начали отсчитывать: один день, второй, третий, четвёртый, пятый. Наши мудрецы задают вопрос: почему отсчитывать именно так — один, два, три, — а не сорок девять, сорок восемь, сорок семь и так далее, с конца?

Вещь совершенно понятная. Когда человек едет в отпуск, скажем, на Канарские острова, и у него есть тридцать дней отпуска, он отсчитывает с конца: прошёл день — двадцать девять осталось, потом двадцать восемь, двадцать семь. Почему он считает с конца? Потому что хочет, чтобы отдых продлился, — ещё много осталось. А если жениха ждёт невеста и ему говорят, что невеста приедет через десять дней, разве он отсчитывает: девять дней осталось, восемь осталось? Нет — если бы он так считал, получалось бы, что невеста ещё не скоро приедет. Он отсчитывает: один день прошёл, второй прошёл, третий прошёл, четвёртый — осталось совсем немного до того момента, когда жених встретит невесту. Поэтому, когда речь идёт о чём-то, чего человек очень хочет, он отсчитывает именно так: раз, два, три, четыре — с начала. А когда человек, наоборот, хочет оттянуть конец, он отсчитывает с конца. Поэтому евреи отсчитывали именно так. В честь этого в Торе написано: отсчитайте сорок девять дней, а на пятидесятый у вас будет праздник Шавуот.

На Шавуот приносили другое жертвоприношение — пшеницу. И есть известный мидраш: на Песах мы приносим ячмень — это пища животных, а на Шавуот пшеницу — пищу человека. Почему? У Бааль-Шем-Това есть интересное сравнение, машаль. Переведём его на современный язык, чтобы было понятно молодёжи с айфонами и самсунгами.

Человек начинает учить английский язык. Приходит на первый урок, ему говорят: «How do you do?» — «Как дела?» Он уже знает, как ответить: «Fine» — отлично, записал. Потом ещё слово, второе, третье, четвёртое — чувствует уже, что понимает английский, немножко начинает разбирать речь. Я помню, когда только приехал в Австралию, мы учились на курсах английского языка, и был там со мной человек, с которым мы летели на самолёте из Харькова, звали его Семён. На пятый день пребывания в Австралии он сказал: «Не называйте меня Семён, называйте меня Саймон — мне так приятнее». Ну, Саймон. Прошло десять-пятнадцать дней, он говорит: «Пишу письмо на Украину — тяжело писать. Английский ещё не выучил, а русский уже начал забывать».

Так вот, человек приходит на курсы английского языка, начинает учить. Ему говорят какие-то вещи, кажется — уже всё знает. Приходит на второй урок — ещё больше слов, ещё больше знает. Третья, четвёртая неделя — он весь в подъёме, уже, кажется, знает английский. Тут ему жена говорит: «Слушай, к нам приезжает делегация из Америки, ты ведь уже так хорошо знаешь английский — может, переведёшь?» Он говорит: «Ну, в принципе, нормально, за неделю справлюсь». Приезжает человек, начинает говорить по-английски — а он вообще ничего не понимает, ни одного слова не улавливает. Приходит к жене и говорит: «Слушай, я-то думал, что всё знаю, а оказывается, вообще ничего не знаю». И что происходит с человеком? Руки опускаются. Он говорит: «Буду когда-нибудь учить французский, английский слишком тяжёлый», — и бросает.

У каждого человека в жизни было множество вещей, которые он начинал делать и потом бросал. Когда что-то начинается слишком помпезно, я всегда этого немного боюсь — скорее всего, это быстро пройдёт. Человек начинает что-то делать, проходит два-три-четыре-пять дней — и всё утихает. Бааль-Шем-Тов говорит: это неправильно. Когда человек начинает делать что-то новое, Всевышний даёт ему своего рода допинг, чтобы всё поначалу шло очень легко, — некий азарт. Вот он начинает учить английский — и у него получается. Начинает печь халы — получается печь халы. Если человек делает что-то правильно по Бааль-Шем-Тову, ему на время даётся этот азарт, а потом Всевышний его забирает и говорит: то, чего ты достиг, — ты достиг не сам, это был допинг; теперь начинай работать сам. И вот когда допинг забирают, у человека опускаются руки. Бааль-Шем-Тов говорит: это самое неправильное, что может быть. В ту минуту, когда у тебя опустились руки, — продолжай учить английский так же, как учил. «У меня нет желания». А ты учи так, будто желание есть. «Как я могу учить, играя в желание, если его нет?» Играй, говори себе, что у тебя есть желание учить английский. И тогда через некоторое время ты начнёшь учить его сам — это уже будет не допинг, а твой английский. И тогда у тебя откроется второе дыхание, и ты начнёшь получать от этого настоящее удовольствие. Так всё устроено в жизни.

Что происходит у нас на Песах, говорит Бааль-Шем-Тов? Человеку даётся огромный духовный свет: человек говорит — я становлюсь свободным. Ведь свобода не значит, что человек был в тюрьме и вышел на свободу. Свобода — это множество разных вещей. Когда человек постоянно думает о том, что будет завтра, он раб завтрашнего дня. Когда постоянно о чём-то беспокоится, он раб обстоятельств. Свободный человек — тот, кто ничего не боится, полагается только на Всевышнего и ничего не страшится. Как правило, это качество очень хорошо развито у женщин — они умеют жить сегодняшним днём, без вчера и завтра. Как говорят наши мудрецы: «Что ешь — ешь сегодня». Есть только сегодня, и это очень важная вещь.

А знаете, почему сегодня — важная вещь? Наши мудрецы говорят: когда человек ложится спать, сон — это одна шестидесятая часть смерти. Получается, человек ложится спать и как бы умирает, а когда просыпается — это одна шестидесятая часть воскрешения из мёртвых. И когда человека судят наверху через сто двадцать лет за его жизнь, судят не сразу всю прожитую жизнь целиком — судят за каждый день, который он прожил. Потому что, проснувшись, он называется «брия хадаша» — новое творение, воскресший из мёртвых. А уснув — как бы умер. Сколько ты успел сделать за сегодняшний день — это твоя жизнь, жизнь одного дня. И вот все эти жизни одного дня складываются вместе, и получается общая картина — сколько человек прожил. Это очень важная вещь — каждый день.

— Вопрос: правильно ли я понял, что если, не дай Бог, человек уходит из жизни, то его судят за последний день его жизни?

Нет-нет-нет, учитывают каждый день его жизни. Вся жизнь не идёт общим счётом — вот, скажем, был такой-то человек, был хорошим человеком, в общем и целом. Нет — смотрят каждый день в отдельности, ведь каждый день — это маленькая жизнь: проснулся — начал жить, уснул — как бы ушёл. И это очень важная вещь.

Когда-то очень давно умер рав Ицхак Зильбер, и мне было так жалко. Он был великий праведник. Казалось бы, пока праведник жив, к нему можно постоянно приходить, что-то спрашивать, — но пока живёшь рядом с таким человеком, не замечаешь его, замечаешь, только когда он уходит. У меня тогда было плохое настроение — ушёл такой праведник. И есть у меня друг, он живёт в иерусалимском квартале Геула, там ещё улица Мея-Шеарим и так далее, — многие знают, там не так много русскоязычных, но есть и такие, что живут. И он мне говорит: «Знаешь, я могу отвести тебя к человеку, которого сам рав Ицхак Зильбер в своей книге назвал равом» — то есть для рава Ицхака Зильбера он сам был равом. Великий был человек, звали его рав Михл Дорфман, он был брацлавский хасид. Рав Ицхак Зильбер пишет о нём в своей книге, что тот остался евреем. Ему было тогда лет девяносто пять — очень пожилой человек.

Это, конечно, был совершенно безумный шаг: я шёл к нему с маленьким ребёнком. Друг говорит: «Пошли зайдём к нему». Я говорю: «Такой великий человек!» — «Да, он человек простой, зайдём». — «А с чем зайдём?» — «Ну подумай, спроси у него какой-то вопрос». И я подумал: раз мы идём к брацлавскому хасиду... Меня всегда удивляла вещь, которую сказал раби Нахман из Браслава, основоположник брацлавского движения. Он в своё время сказал такую фразу: «Человеку запрещено стареть». Нет, говорил он, девяностолетнего хасида — есть три хасида по тридцать лет. Как это понять — что человеку запрещено стареть? Надо спросить у рава Михла Дорфмана, ему как раз было девяносто пять, как раз три раза по тридцать.

И вот друг ведёт меня к нему, и я решаю: спрошу у рава Михла Дорфмана, что значит — человеку запрещено стареть. Мы приходим к раву Михлу Дорфману, я, как сейчас помню, пришёл с моим сыном — это было чистое нахальство, конечно, но что-то такое было на волне. Хотя для самого рава Михла Дорфмана это было совершенно естественно: он увидел моего сына, тут же побежал на кухню, начал носить какие-то вещи.