Суицид глазами детей

Добрый вечер. Спасибо большое всем, кто присоединился, и тем, кто будет смотреть запись этой встречи. Меня зовут Ханна Лея Бройтман. Представлюсь через одну из своих должностей: я уже второй год работаю в Министерстве просвещения мадрихой мехозит — окружным куратором школьных консультантов, и буду говорить с этой позиции. А ещё буду говорить с позиции мамы и КПТ-терапевта. Можете задавать вопросы с разных сторон.

Статистика действительно очень настораживающая. Если раньше говорили о подростках до пятнадцати лет, то сейчас суицидальные высказывания появляются уже у детей с пяти лет, и попытки бывали у шестилетних. Это очень страшный факт, и поэтому о нём важно говорить.

— У меня сейчас просто шок. Как? Откуда это берётся?

Мы живём в мире, где очень много нестабильности. Дети слышат родителей, слышат подростков, и они сейчас очень много времени проводят в медиа — причём без наблюдения взрослых — и слышат там информацию, которая для них не адаптирована. Есть и инстинктивный момент: у человека, который не справляется с задачей, возникает желание убежать. А некоторые получают это как бы на генетическом, ментальном уровне — историю предков: возможно, в семье раньше были суицидальные истории, попытки, разговоры, и это передаётся дальше.

Есть и языковой момент. На иврите есть выражение «ани мет» — «я умираю», — когда человек в сильном волнении, шоке или другой острой эмоции говорит: «Всё, я больше так не могу!» Или восклицание в духе «меня просто разорвало» — когда хотят сказать, что внутри всё будто взорвалось. У нас в речи много таких лексических привычек, которые мы допускаем не задумываясь. А дети слышат, повторяют эти модели и думают, что так можно. Поэтому, когда мы вообще начинаем работать с этой темой, важно сначала проверить свою собственную позицию: что я лично думаю по этому поводу, что я думаю про такое поведение.

По статистике 2018–2022 годов, у подростков четырнадцати-пятнадцати лет всё это делится на суицидальные мысли, суицидальные планы и завершённый поступок. Попытки чаще случаются у девочек, чем у мальчиков, а мальчики чаще доводят действие до конца. И хочу отдельно сказать, что в религиозном обществе тоже есть процент суицидальных мыслей, разговоров и так далее — это один из мифов и фактов, которые мы сегодня будем разбирать.

Год назад, после одного такого случая, моя подруга спрашивала: неужели и у религиозных такое бывает? Да, религиозные люди — тоже люди. При этом вера во Всевышнего сама по себе — один из защитных факторов в жизни человека, в том числе в отношении к суицидальным историям, потому что у нас есть чёткая заповедь беречь жизнь. Есть прямой посыл: «Вот, я даю перед тобой жизнь и добро, и смерть и зло. Выбери жизнь». У нас есть отношение и к жизни другого человека — нам нельзя убивать, мы очень бережно относимся к жизни, есть святость тела. Тора даёт нам много таких посылов, чтобы уберечь нас. И тем не менее бывают моменты, которые проскакивают и в религиозном обществе. Статистика там показывает в два раза меньше случаев, но в последнее время — я говорю о последнем месяце — очень много обращений приходит к школьным консультантам, приходит ко мне, приходит по всему округу. И это именно среди религиозного населения. Так что не нужно пугаться, но нужно задуматься и правильно отнестись к ситуации.

Это важный момент, потому что кто-то думает: раз ребёнок хочет покончить с собой, значит, его плохо воспитали. Это неправда. Это могут быть прекрасные родители, которые, может быть, и сами боятся этой темы. И когда ребёнок говорит: «Мне надо лечь», «я думаю, что без меня будет лучше», — важно понимать, что он находится в кризисном состоянии, и здесь уместна реакция взрослого. Мы часто пугаемся, часто не хотим этим заниматься — никто в жизни не приглашает такие ситуации сам. Но важно остановиться и сказать себе: «Окей, сейчас у меня есть возможность помочь этому ребёнку, подростку, своему или чужому, своей подруге или соседке», — и не отворачиваться.

Ещё один миф — что дети используют такие слова, чтобы привлечь внимание. Действительно, бывают дети, которые понимают: если сейчас сказать «всё, я не хочу больше жить», вокруг соберётся толпа специалистов и внимание родителей, начнут что-то предотвращать, — и такое случается. Но чаще всего дети действительно просят о помощи. Такое решение почти никогда не принимается в один день: люди чаще всего долго планируют, обдумывают, ищут способы, говорят об этом и посылают разные знаки — как будто хотят, чтобы их остановили, а не чтобы довести дело до конца. Молодёжь иногда путает это с ябедничеством, а ябеда — это что-то нехорошее. Но сейчас появилось новое название — «шомра ве-хасаф», стражи, которые стоят у ворот дворца и охраняют его. То есть, если переводить на русский, — не ябеды, а хранители, охранники дворца. Такие дети не ябедничают, а помогают уберечь жизнь своего друга или подруги. Когда мы так это называем, мы говорим: «Нет, это не ябедничество, это приглашение помочь другу — нужно прийти и поделиться со взрослым». Но мне рассказывали и такое: «Никогда не рассказывай, потому что если ты расскажешь, я сделаю это быстрее». И здесь мы должны твёрдо сказать: «Я понимаю тебя, но мне всё равно нужно об этом рассказать».

Недавно слышала замечательный случай: одна девушка позвонила подруге и сказала: «Всё, я сейчас прыгаю с моста». Подруга ответила: «Ты ничего не делаешь, остановись. Мы вместе выйдем из этой ситуации. Стой там, где стоишь, я сейчас приду. Ты ничего не делаешь, поняла меня?» Эта твёрдость — как будто угроза в ответ на угрозу — помогла девушке ничего с собой не сделать. Она остановилась, а потом призналась: «Знаешь, мне это помогло, потому что кто-то обратил на меня внимание».

Расскажу историю про рава Карлебаха — на мой взгляд, потрясающую. Рав Карлебах на своих концертах давал людям свой номер телефона и брал их номера — обменивались карточками. И вот однажды рав Карлебах шёл, кажется, по Иерусалиму и остановился у телефона-автомата — помните такие? Набрал номер совершенно случайного человека с одной из карточек. Тот долго не брал трубку, но рав Карлебах звонил, звонил и звонил, пока ему не ответили. Когда человек наконец ответил, он спросил: «Кто ты? Что ты мне названиваешь?» — «Я Карлебах». — «Помнишь, на концерте мы обменялись номерами?» — «Так зачем ты мне звонишь?» — «Знаешь, меня как будто душа позвала тебе позвонить». И этот человек сказал: «А знаешь, что я только что стоял у верёвки? И увидел, что кому-то моя жизнь не безразлична — что он звонит и звонит, пока я не отвечу. Я всё бросил и подошёл — и обещаю тебе, что буду держаться». Я рассказываю эту историю, чтобы на протяжении разговора вы держали в голове: что делать? Обращать внимание на других людей. Иногда звонить неожиданно, спрашивать: «Как ты? Я о тебе думала. Ты мне важна». И говорить это не только подругам, но и своим детям — в первую очередь подросткам.

Итак, мы разобрали: это не плохое воспитание — нет, не плохое. Это иногда способ привлечь внимание — но чаще нет, чаще это способ сказать «я в кризисе». Ещё один миф: «тот, кто говорит, тот не делает». Тоже неправда — у человека, который говорит об этом, большая вероятность дойти до поступка, и именно это мы хотим предотвратить. И миф о том, что «в религиозном мире таких случаев нет»: сегодня я успела ответить всего на три звонка от школьных консультантов, которые советовались, что делать, — и в обоих случаях, и с девочками, и с мальчиками, звучали именно такие слова. Был случай, когда мальчик сказал, что оставляет завещание, — это тоже один из тревожных звоночков, мы к ним ещё вернёмся.

Суицид заразителен — это правда. Мы затеяли этот зум как раз после самоубийства, которое произошло в Иерусалиме примерно месяц назад, и в течение этого месяца очень много детей говорили об этом или предпринимали какие-то действия, чтобы уйти из жизни. Это очень заразительно, поэтому забегаю вперёд: мы никогда не рассказываем детям в подробностях, как конкретно кто-то ушёл из жизни. Вместо этого мы используем возможность поговорить с ребёнком о защите: к кому я обращаюсь за помощью, как я справляюсь с трудностями, — об этом мы ещё поговорим. Мы не выставляем такие истории напоказ, не описываем во всех красках, потому что кажется, будто это напугает и отобьёт желание, а на самом деле это подаёт идею и даже придаёт сил: «Раз он смог, смогу и я». Поэтому в этом нужно быть очень осторожным.

Разговор о суициде не всегда спасает жизнь, но он помогает высказаться и понять, на каком этапе находится человек: есть мысли, есть план, есть действие, есть попытка, есть завершённое действие. Понимание этапа помогает понять, как именно нужно помочь. И, к сожалению, тех, кто говорит об этом только чтобы привлечь внимание, — меньшинство.

Если на этом этапе есть вопросы — пишите в чат, а мы продвигаемся дальше. Когда человек оказывается в тупиковой ситуации, с которой сложно справиться, у него включается туннельное зрение: «Я не вижу другого выхода». Это нормальная реакция. Наши мудрецы говорят: «Даага бе-лев иш, йисхена» — если в сердце человека тревога, пусть выговорит её кому-то, пусть пойдёт и поговорит. А также — если человек хочет получить совет, пусть идёт и спрашивает у многих людей.