Хлеб для голодного

Лучшая награда за совершённое нами добро – радость, которую мы испытываем, когда помогаем другому Моя мама никогда не выходила из дому, не положив в сумочку какой-то еды — бутерброда, пачки печенья или пары бананов. Так она решила в апреле 1945 года, когда после гетто, Майданека и Бухенвальда её, вместе с остальными истощенными и измученными узниками, дни напролёт гнали маршем смерти по дорогам Германии. Ей тогда показалось, что она уловила каплю сочувствия в глазах какой-то хорошо одетой дамы, идущей по улице посёлка вместе со своей дочерью. «Умоляю, кусочек хлеба!..»

— прошептала ей мама, тогда ещё совсем молодая девушка. Женщина повернулась к своей дочери и брезгливо сказала той: «Что себе думают эти евреи? Что приличные люди разгуливают с едой в котомках, как бродяги?!» Никто ни разу за весь тот изнурительный поход не дал умирающим людям ни крошки — даже те, кто испытывал к ним жалость.

Никто не носил с собой еду, подобно бродягам. Тогда моя мама поклялась себе, что, если останется в живых, у неё всегда, всегда будет с собой еда. И если кто-то голодный попросит у неё на улице кусок хлеба, она никогда не откажет. Я родилась в Нью-Йорке.

Сколько себя помню, прежде чем выйти на улицу, мама никогда не забывала положить в сумочку что-то, чтобы накормить какого-то мифического голодного. Нищие и бездомные молча сидели около вентиляционных люков метро и ничего не просили. Маме было 86, она болела. Её жизнь превратилась в череду госпитализаций, исследований, анализов и инъекций.

Однажды я (в который раз!) отпросилась с работы, чтобы отвезти её к врачу. Свободной парковки около её дома не оказалось. Кое-как приткнув машину вторым рядом, я побежала наверх, чтобы помочь маме спуститься. Ей недавно сделали операцию на шейке бедра, и процесс выхода из квартиры вместе с ходунками, несколько шагов до лифта, потом еще несколько шагов до машины занял добрых четверть часа.

Я нервничала. Мы и так уже опаздывали в клинику, и я знала, что вот-вот может подойти школьный автобус, который нас заблокирует и заставит прождать еще несколько лишних минут. Наконец мама была удобно устроена на заднем сиденье, ходунки лежали в багажнике, я сняла автомобиль с ручника — и услышала мамин твёрдый голос: — Подожди! Мне нужно вернуться домой.

— Ты что-то забыла, мама? — спросила я, усиленно скрывая недовольство и раздражение. — Да, я забыла положить в сумку еду. Я много чего хотела ответить на это.

Я хотела сказать, что мы уже сидим в машине и опаздываем на приём к врачу. Что в клинике есть кафетерий, и она сможет там перекусить. Что мы въедем прямо в подземную парковку клиники и поэтому даже гипотетически не сможем встретить того голодного, который попросит у нас еды! Что за последние 57 лет это ни разу не произошло — так почему это должно произойти именно сегодня?!

Я хотела спросить у мамы, неужели она думает, что голодный встретится ей на отрезке четырех метров от машины до подъезда её дома!.. У меня даже промелькнула мысль — не предложить ли маме, чтобы я сбегала одна наверх и быстренько взяла какой-то еды… Но я ничего этого, конечно, не сказала. Во-первых, потому что эта тирада звучала бы крайне неуважительно.

Во-вторых, мама ни за что бы не согласилась, чтобы кто-то другой вместо неё подготовил этот «кусок хлеба для голодного». А кроме того, я хорошо знала свою маму и её историю. Это она, когда была еще совсем девчонкой, день за днём последней входила в тайное убежище, где скрывалась её семья, и маскировала вход в него, услышав приближающуюся облаву. Это у нее хватало храбрости каждый день вести четверых мальчиков, одним из которых был её брат, по улицам гетто в тайный хейдер , где они учили Тору, и оставаться снаружи в течение всего урока, чтобы подать им сигнал при приближении нацистов.

Это она ради Торы и заповедей после войны выбрала нищую и бесправную жизнь беженца, отказавшись принять кров от своих нерелигиозных родственников. Моя мама — стойкий и решительный человек. Если она уверена, что сейчас нужно вернуться домой за бутербродом, спорить с ней бесполезно. Поэтому я не сказала ни слова.

Я снова поставила машину на ручник, вынула из багажника ходунки, помогла маме выйти и повела ее обратно в квартиру. Дома мама обстоятельно помыла руки, взяла из хлебницы свежую питу, разрезала её пополам. Потом она вынула из шкафа банку тунца и открыла её. Затем из холодильника были извлечены: майонез, солёный огурчик, два помидора черри и салатный лист.

Я уже перестала нервно поглядывать на часы и только время от времени пыталась предложить маме свою помощь. Но мама не нуждалась в моей помощи. Вскоре аппетитный бутерброд — такой, какой умеют делать только мамы, — был приготовлен, упакован в фольгу, а потом — в прозрачный пакет, и уложен в сумочку. — Мы можем ехать, — сказала мама.

— Ой, нет, салфетку забыла! — Только когда сложенная пополам белая бумажная салфетка заняла своё место в пакете рядом с бутербродом, мы начали свой неторопливый спуск к машине. Конечно, жёлтый школьный автобус стоял у подъезда, и это задержало нас еще на несколько минут. Я уже устала переживать: если доктор примет нас с таким огромным опозданием, — хорошо.

А нет — значит, придется взять еще один отгул. Доктор нас принял — но ничем не обрадовал. Маме предстояли еще обследования, ещё анализы и ещё минимум две операции. Прогнозы, перспективы?

«Мы сделаем всё, что от нас зависит», — сказал доктор. — «А обещать ничего не могу». Всю дорогу домой мы молчали. На душе было тягостно.

— Знаешь, что? — вдруг сказала мама, когда мы подъезжали к её дому. — Припаркуйся здесь, пройдёмся хотя бы сто метров пешком, я так мало двигаюсь с последнее время, а ногу нужно разрабатывать… Я послушно припарковала машину, мы вышли из неё и пошли вдоль улицы, на которой за последние несколько лет совершенно ничего не менялось.

Пекарня с пирожными на витрине и умопомрачительным ароматом свежих булочек. Парикмахерская — а возле нее, за столиком, женщина с лентами фольги в волосах. Отделение банка со сверкающей вывеской и хорошо отмытыми стеклянными дверьми. Продуктовый магазин и бездомный, сидящий на его ступенях.

Всё как всегда. И даже этот заросший бородой человек в ужасающе грязных брюках и порванной на плече куртке неопределённого цвета сидит здесь неподвижно уже который год. Перед ним стоит жестяная коробка для милостыни, но он не просит подаяния и не благодарит, когда ему что-то кладут в жестяную коробку. Все привыкли — просто такой странный тип.

Может, немой, кто его знает. Я сунула руку в карман, нащупала там доллар и повернулась, чтобы положить его в коробку. И тут произошло самое настоящее чудо. Бездомный тяжело приподнялся со своего места, протянул руку в сторону мамы, ладонью вверх, и, глядя ей в лицо, сказал хриплым голосом: — Мадам, пожалуйста, нет ли у вас хлеба?

Сегодня не ел ничего… Поражённая этой просьбой, я тоже взглянула на маму. Её лицо просветлело. «Да, конечно, сейчас», — сказала она, открывая сумку и вынимая из неё приготовленный с любовью бутерброд — такой, какой умеют делать только мамы.

Бутерброд из свежего хлеба, с щедрым слоем тунца, ложечкой майонеза, тонкими дольками соленого огурца и кружками помидора. Да, и с аккуратно сложенной салфеткой, конечно. Мама протягивала бородачу пакет и улыбалась так, как будто не было в её жизни ни страшного диагноза, ни череды операций, ни этих надоевших ходунков, ни постоянно мучающих болей. Ничего этого не было — была только самая простая искренняя радость: голодный попросил у мамы хлеба, а у нее он как раз есть, и она может им поделиться.