Истории о необычайном 9. О сыне царя и сыне служанки, часть 3. Комментарий к рассказу 2

Из цикла «Истории о необычайном», темы: Раби Нахман из Бреслава, Еврейская притча, Рассказы Автор Раби Нахман из Брацлава первый материал цикла Истории о необычайном 1. Рассказ о том, как пропала царская дочь предыдущий материал цикла Истории о необычайном 8. О сыне царя и сыне служанки, часть 2. Комментарий к рассказу следующий материал цикла Истории о необычайном 10.

О сыне царя и сыне служанки, часть 4. Комментарии к рассказу 3, окончание последний материал цикла Истории о необычайном 10. О сыне царя и сыне служанки, часть 4. Комментарии к рассказу 3, окончание Путь к исправлению лежит через осознанное «второе изгнание»

и блуждание в символическом лесу, где в диалоге с высшими силами истинный наследник обретает мудрость. Смерть царя и изгнание царского сына При живом царе сын служанки не может обрести полную власть. Но царь умирает — то есть человек заявляет, что Б-г «умер», что Его нет, и делает себя верховным властителем мира. Тогда на престол восходит подмененный наследник.

Пока царь жив, животная душа не способна целиком захватить человеческую сущность. Но с «смертью царя» исчезает преграда, и ничто не мешает ей господствовать. Новый властелин может вести себя как хочет; удерживает его лишь общество, с его правилами и мнением.

Поэтому животная душа не всегда может окончательно уничтожить духовность, хотя всеми силами угнетает ее. Личность все сильнее вязнет в материальности, пока присутствие Б-жественной души не становится нестерпимым. Тогда Б-жественная душа — истинный сын царя — уходит в изгнание. Но аристократизм человеческой натуры не исчезает полностью.

Он проявляется парадоксально — в внутренней неудовлетворенности, толкающей к пьянству, разврату и разгулу. И раби Нахман предлагает неожиданный взгляд: источником падения становится не столько низость желаний, сколько мучительная тоска угнетенной души. Она жаждет чистоты и высоты, но не справляется с изнанкой бытия и потому бросается в противоположную крайность, заглушая себя пороками ради забвения. Начало раскаяния Сначала животная душа почти не замечает, что Б-жественная отсутствует, и потому, разумеется, не испытывает от этого боли.

Мнимый царь уверенно правит миром повседневности. Смутное чувство, что «что-то не так», он либо игнорирует, либо жестко подавляет, продолжая крепко держать власть в своих руках. На этом этапе душа двусмысленна, амбивалентна: ни один из «сыновей» еще не оформился как цельная, яркая личность, и потому нельзя просто разделить их по прямолинейным категориям добра и зла.

Та сторона, что по природе тянется к благородному и Б-жественному, фактически движется в противоположном направлении; но и другая не получает полного удовлетворения от сугубо материального существования, в которое она погружена. Животная душа пытается (и, вероятно, каждый человек проходит через подобную попытку) выстроить для себя цельную и «гармоничную» картину мира на чисто материалистических основаниях. И все же в минуты отдыха и тишины мнимый царь ощущает: его миру чего-то недостает, человеческая жизнь его неполна.

Подспудно ему не хватает изгнанного «собрата», утраченной половины. В конце концов животная душа вовсе не жаждет абсолютной власти над всей человеческой сущностью. Да, она стремится к удобству и покою. Но в самой глубине ее живет тяга к более высокой реальности — к той высоте, на которую она сама подняться не может.

Поэтому в часы покоя, свободные от забот «царства», молодого царя все сильнее одолевает раскаяние. А чтобы избавиться от тяжелых мыслей, он снова уходит с головой в текущие дела и заглушает в себе боль вины. Одновременно от духовной спячки пробуждается и настоящий сын царя. Его будит осознание высокого происхождения и жгучее желание осуществить свою истинную сущность.

Толчком становится та же внутренняя неудовлетворенность, которая прежде толкала его к разгульной жизни. Другой путь еще не виден ему отчетливо, но неудовлетворенность способна питать творческую силу (45): недовольство собой помогает вырваться из греховности, по-новому взглянуть на жизнь и на собственное предназначение. Второе изгнание царского сына Одного импульса обычно мало, чтобы человек действительно повернул к раскаянию. Сон, приснившийся однажды, редко становится переломом судьбы.

Поэтому один и тот же сон возвращается снова и снова. Стоит царевичу закрыть глаза — и вновь звучит приказ вырваться из трясины греха, радикально переменить жизнь. В конце концов наступает кризис, и царский сын, подчиняясь властному внутреннему повелению, оставляет беспутство и идет навстречу новому, еще неизвестному призванию. Второе изгнание, несмотря на лишения, имеет перед первым свое преимущество.

Тяжелая работа погонщика и жестокость хозяина становятся расплатой за прежние грехи. Ведь мгновенно переломить образ жизни невозможно. Привычка гоняться за «животными» наслаждениями (ее символ — бессердечный скототорговец) возвращается теперь в иной форме — как мучение, почти невыносимое.

Грех, который раньше давал сладость, теперь приносит страдание, потому что человек не может сразу от него освободиться. Но именно эти страдания — залог освобождения. Они похожи на «адские муки», как их иногда описывают: преступника заставляют вновь и вновь повторять прежнее, однако теперь он не находит в этом ни удовольствия, а только снова переживает унижение, боль и стыд своего падения. Напряжение достигает вершины после пропажи двух коров.

Сын царя по-прежнему не умеет одолеть влечение к греху, заставляющее искать «животные удовольствия» — в сюжете это выражено поиском сбежавшей скотины. Страх перед жестоким хозяином толкает царевича в лес. По сути этот страх — боязнь резкой перемены жизни, отказа от старых привычек.

Важно, что хозяин не бьет работника и не наказывает его прямо — он лишь угрожает, и именно угрозы рождают тот ужас, на котором держится его власть. Никакие побои не причиняют такой боли, как сам страх. Царевич находится в промежуточном состоянии: грех уже потерял привлекательность, но воля еще не настолько крепка, чтобы окончательно разорвать с ним. В лесу Погоня за отбившимися коровами уводит царевича далеко от обжитого мира — в дремучий лес.

Этот уход из «населенного» пространства с его привычками и стереотипами становится первым шагом к освобождению от внутреннего рабства, навязанного окружением (46). При этом «дремучий лес» не обязательно несет отрицательный смысл: у него есть и светлая сторона.

Лес воплощает загадочный мир, где все устроено иначе, чем в человеческом. Это лабиринт скрытых тайн, в котором прячутся ответы. Войти в лес и пребывать в нем — значит погрузиться в мистический опыт. В кабалистической символике лес — также мир ангелов и душ.

И потому уход в чащу — в символическом, а иногда и буквальном смысле — сродни смерти и последующему восхождению души на новую ступень. Лес становится местом решающих событий. Прежде всего это новая встреча со вторым героем истории, также заблудившимся среди деревьев. Позже выяснится: спутник царского сына — его двойник, сын служанки.

Второе важное событие — мешок с хлебом, который находит царевич. Эта находка возвращает ему право властвовать, предназначенное царскому сыну от рождения. Хлеб символизирует мудрость (47) — это первый дар, полученный в лесу. Затем следуют встреча и разговоры с лесным человеком, помогающим юноше обрести истинное место.

Он прежде всего освобождает его от необходимости бесконечно преследовать убегающих животных, а затем раскрывает смысл самой погони. Таинственный житель чащи в чем-то подобен самому царевичу — поэтому именно он, а не сын служанки, становится главным собеседником сына царя и приводит его к самопознанию. В глубине леса, олицетворяющего скрытые пласты душевной жизни, происходят превращения, заново выстраивающие отношения внутри души. Здесь истинный сын царя начинает проявлять господство, а сын служанки становится тем, кем ему было предначертано стать — рабом.

Испуг, смятение, ощущение хищников вокруг, загадочные голоса и звуки, фигура лесного жителя — все это сопровождает перемены. И именно здесь сын служанки показывает неспособность войти в прямой контакт с мистическим миром чащи: он не может добыть себе пищу (мешок с хлебом) и не понимает происходящего (смысла бесед с лесным человеком). Ему остается прибегнуть к посредничеству настоящего царского сына — той части души, что соединяет высшие миры с обычным человеческим сознанием. Как видно из повествования, сын служанки тоже попадает в лес, преследуя отбившееся животное, но у него это конь — символ честолюбия и погони за властью.

Он обречен гоняться за конем без успеха, пока не исцелится от властолюбия. Такая погоня не удовлетворяет страсть, а лишь разжигает ее. Образ двух юношей, преследующих убегающих животных, напоминает слова Танаха: «Невежество вознесено на большую высоту, а богатые сидят низко. Видел я рабов на конях, а князей — ходивших пешком, подобно рабам»

(48). И действительно, отношения двух «сыновей» пока еще не приведены к окончательному порядку. Хотя сын служанки продал себя в рабство царскому сыну, тот еще не знает, что делать с рабом: сам он не достиг положения, которого требует его царское призвание.

Царевичу по-прежнему далеко до царства. Лесной человек, чьи отцы и праотцы родились и выросли в лесу, — образ из иного, нечеловеческого мира. Сначала он кажется двум путникам демоническим существом. Лишь постепенно выясняется, что в действительности это ангел (или точнее: магид — раскрытие высшей силы как внутреннего голоса души).

Он становится проводником в лесной чаще: ведет обоих юношей опасным путем через места, кишащие змеями и скорпионами (ведь переход с уровня на уровень всегда рискован), к дому, спрятанному в лесу. Там им предстоит наконец урегулировать — вернее, заново построить — свои отношения, раскрыть тайну леса и выйти из него.