Черные стулья

Часть продуктов поступала в виде благотворительной помощи от организации, называвшейся Агентством ООН по вопросам труда и пособий Наш дом на улице Мехалкей Амаим был двухквартирным. Каждая квартира имела отдельный вход и была окружена садиком с беседкой из винограда и фруктовыми деревьями. В саду был шестиугольный пруд с фонтаном посредине. Должно быть, когда-то он был полон чистой воды, но к нашему появлению пруд пересох, зарос мхом, был завален прошлогодней листвой и мусором.

Несколько ступенек и бетонная дорожка вели к лестнице на второй этаж, где и располагалась наша квартира. Одна семья поселилась там еще до нас, но им и в голову не пришло, да никому и не приходило в те времена, занять больше двух комнат. Первоначально каждый этаж представлял собой отдельную квартиру с кухней, ванной комнатой и балконом. Нам, привыкшим жить в битком набитых комнатах, казалось поразительным, что такие огромные помещения предназначались лишь для одной семьи.

Мы поделили их с соседями по две комнаты на семью. Нам достались кухня и балкон, а соседям — ванная. Мы были, конечно, немного разочарованы, что у нас не будет ванной, но зато как приятно было получить замечательную, облицованную белым кафелем кухню! Полы в просторных комнатах были также выложены красивыми разноцветными плитками.

Солнечный свет заливал комнаты, проникая через широкие окна и причудливые двери с разрисованными цветами стеклами и лакированной резьбой по дереву. По всему было видно, что это роскошная квартира и что прежние жильцы были людьми вполне состоятельными. — Все к лучшему, — так прокомментировала Има наше «новоселье». Из достояния, накопленного во время жизни на холме, мы смогли перетащить лишь немногое.

Поэтому на следующий день мы снова начали «приобретать» мебель в соседних домах. Однако к этому времени территорию уже плотно заселили беженцы из Старого города, и немногие свободные квартиры были практически пусты. Тем не менее мы нашли несколько нужных вещей в доме напротив: большую двуспальную кровать с матрасом бирюзового цвета, странного вида огромные стулья и всякую другую тяжелую и непрактичную мебель.

Поскольку притащить кровати из прежнего дома мы были не в силах (за исключением раскладушки), Има решила взять эту громадную кровать. Ее пришлось разобрать, чтобы вытащить на улицу, а потом внести к нам домой. Не знаю уж, как ей удалось, но мама великолепно проделала эту трудную работу. Гигантская кровать была установлена в нашей квартире.

На ней с избытком хватало места для всех четырех девочек. Два огромных черных стула стали предметом ожесточенного спора между мной и мамой. Я стеснялась признаться, что они пугают меня своими размерами и устрашающим черным цветом, поэтому я выдумывала всякие разные причины не брать стулья, ни одна из которых не могла убедить Иму. — Других стульев здесь нет, так что мы берем эти, — решительно заявила она.

Ничего не поделаешь, пришлось помогать ей тащить безобразные стулья, и потом мне всю ночь снились кошмары. Через несколько дней домой вернулась Савта. Услышав о наших «приключениях» на вершине холма, она поклялась никогда больше не оставлять нас одних.

Савта осмотрела наши новые приобретения и при виде непомерно больших стульев сморщила нос. — На них какие-то фигуры, — пожаловалась я, заметив, что бабушке стулья тоже не понравились. — Видишь, какие фигуры? — О чем это ты?

— спросила мама. — Вот, погляди, — я показала на изображения, вырезанные на спинках. — Девочка права, — согласилась Савта. — Знаете, эти черные стулья напоминают мне о церкви.

Откуда вы их взяли? — Из дома напротив. — Может быть, это и была церковь? — Не думаю, — сказала Има, словно бы оправдываясь.

— Ладно. Сейчас мы решим эту проблему, — обратилась ко мне Савта. — Принеси мне молоток. Я поспешила выполнить ее просьбу.

Тогда Савта одним ударом молотка сбила каждое изображение. — Ну, теперь ты довольна? — спросила она. Я покачала головой и снова пожаловалась.

— Нет. Этот черный цвет… — Вот достанем краски и перекрасим их, — пообещала Има. Но, оказывается, черным стульям была уготована иная участь.

Нашу общественную кухню уже расформировали, и теперь продовольственные пайки раздавались в конторе отеля на Парк Лейн, ставшего первым пристанищем для многих беженцев. Часть продуктов поступала в виде благотворительной помощи от организации, называвшейся Агентством ООН по вопросам труда и пособий. Распределялись эти продукты в соответствии с количеством ртов в каждой семье. Мы с Наоми часами простаивали в очередях, чтобы получить килограмм бурого сахара, овса, рисовой или кукурузной крупы для малыша.

Постоянной причиной разногласий служило отсутствие воды, а не хватало ее все время. Случалось, при распределении воды дело доходило до рукопашной. Часть колодцев пересохла, в других количество воды заметно уменьшилось. Частенько на углу останавливался грузовик с небольшой цистерной, и людям раздавали скудные порции воды.

Так что, кроме изнурительных очередей за продуктами «по карточкам», в нашу обязанность входила и «охота» за цистерной, чтобы оказаться в первых рядах очереди и получить драгоценную норму. Кухонные принадлежности мы нашли в одном из покинутых арабских домов. Чтобы они стали пригодными для приготовления кашерной пищи, Савта с одной из соседок развела во дворе костер и прокипятила их.

Затем посуду погрузили в ближайший колодец. После этого по еврейским законам она стала пригодной к употреблению. Достать керосин было невозможно, поэтому дети собирали на пустырях ветки и колючий кустарник, а матери варили еду на кострах. Но время шло, наш запас топлива подходил к концу, а после того, как один человек наступил на мину и погиб, нам запретили ходить по пустырям.

Не оставалось другого выхода, как жечь деревянные вещи, иногда весьма ценные. Лучшим топливом для наших костров служили двери, оконные рамы и ставни из пустых домов. В садах срубались отдельные ветки, а иногда и целые деревья. Затем очередь дошла и до менее ценной мебели.

В огонь летели ящики, маленькие столики и даже занавески. Как-то утром, когда жечь было уже нечего, Савта постановила: черные стулья! Я бросилась помогать ей стаскивать с лестницы огромные и тяжелые стулья. Взлетел и опустился молоток — и вот они разлетелись на куски.

Превратившиеся в дрова черные деревяшки сложили в уголке на лестнице. Загорелся костер. Има молча согрела воду для чая и сварила кукурузную кашу для малыша. Савта и соседка поставили на огонь две кастрюли, и скоро по двору разлился аромат двух горячих супов: бобового и чечевичного.

С огромной радостью я наблюдала, как весело потрескивают в огне ненавистные мне стулья. Наконец-то я от них избавилась. Но мама печально поднималась в квартиру. — Где я возьму другие стулья?

— только и спросила она. Ножницы Весть о Катамоне, богатом предместье, покинутом арабами и лишь частично заселенном беженцами из Старого города, быстро распространилась по всему Иерусалиму. В пустые дома стали стекаться беженцы из других опасных районов, таких, как Санхедрия и Бейт Исраэль. Бросив свои дома на границе, они уже успели пожить какое-то время у своих родственников в центре города.

Но многие приходили сюда с совершенно иными намерениями. С утра и до вечера улицы и дома кишели людьми, являвшимися за добычей. Сначала они облюбовали Катамон, а затем Баку и Немецкую колонию. Несмотря на то, что пребывание на улицах было небезопасным, они забывали обо всем в поисках ценностей: от ювелирных изделий и серебряных столовых приборов до пианино и персидских ковров.

Мы, беженцы, еще не оправились от постигших нас ударов. Сломленные душой и телом, мы с удивлением наблюдали, как люди толпятся на улицах, волокут домой пианино и тяжелую мебель. Нам это казалось бессмысленным — беспокоиться о таких ничтожных предметах в столь трудное время. Лишившись всего своего имущества, мы пытались раздобыть лишь самое необходимое.

А пока мы отыскивали постельное и нательное белье, полотенца, одеяла, окружающие дома постепенно освобождались от всех ценных предметов. Пытаясь прекратить грабежи, молодое израильское правительство запретило переносить имущество из дома в дом. А ведь мы к тому времени не успели обзавестись даже элементарными предметами, в которых так остро нуждались. Теперь на каждой улице стояли полицейские, готовые схватить любого мародера.

Возможность отыскать нужные вещи в брошенных домах имела для нас жизненное значение. Даже дети серьезно обсуждали друг с другом эту проблему, а зачастую и взрослые включались в наши разговоры, высказывая свое мнение. — Раз правительство запрещает это, о чем же тут говорить? — считала Наоми.

— Не будь наивной, — огрызалась Рахель. — Все так делают, и мы тоже будем. — То, что делают все, совсем не обязательно хорошо и правильно, — замечала Фрида. — Нам можно обыскивать дома, — решительно заявила Хана, вынув по такому случаю изо рта пальцы.

— Кому это — нам? — поинтересовались все. — Нам — это нам, беженцам из Старого города. К нам распоряжение правительства не относится.

Тут к беседе подключилось несколько женщин, сидевших на ограде и кормивших своих детей. — Конечно, правительство нас не имело в виду. Всем известно, что каждый из нас вышел из Старого города в одной рубахе на теле. Кроме того, арабы забрали все наше имущество, и у нас нет другого способа хотя бы частично возместить убытки.

— Верно, — согласилась часть девочек. — И, кроме того, правительство подарило Катам он нам. — Да, — согласились остальные. — Когда мы пришли сюда, все дома были открыты, а теперь их закрывают из-за этих бандитов.

Наша мама похвалила Хану, полностью соглашаясь с девочкой и восхищаясь ее умом. Казалось очевидным, что запрещение к нам не относится. Да и где бы мы еще могли взять самые необходимые вещи? Савта тоже от всего сердца согласилась с этим, добавив, что мы берем из арабских домов лишь то, в чем отчаянно нуждаемся, и это очень легко доказать.

Мы не сходим с ума, как другие, не растаскиваем пианино, серебро и другие бесполезные вещи. Погрозив пальцем, она предупредила: — Эти глупцы в конце концов напорются на мину со своим добром! И вот как-то утром мы с мамой отправились собирать нужные для дома вещи. Зашли в один красивый дом, уже почти полностью опустошенный.

В окно светило солнце и заглядывали кусты роз. Двое молодых людей деловито разбирали какую-то замысловатую мебель, по всей вероятности, буфет. — Ну зачем им нужен буфет? — подумала я.

Мама осуждающе взглянула на парней и прошла в соседнюю комнату. Я рылась на кухне. — Иди скорей сюда! — вдруг услышала я радостный мамин голос.

— Смотри, что я нашла! Я побежала к маме. Она держала ножницы. Большие портновские ножницы!

Глаза ее сияли от радости. — Подумай только! — сказала она, поглаживая пальцами острые лезвия. — Теперь я смогу сделать, что угодно.

Я смогу разрезать все эти арабские платья и сшить вам юбки и все прочее. Иголка и нитка у мамы уже были. Как ей хотелось иметь ножницы, как она мечтала о них! Хотя наша мама умела шить, мы вот уже которую неделю носили все те же старые платья, в которых вышли из Старого города.

— Как я рада! Сегодня же примусь за работу! Мне не хотелось уходить из квартиры с пустыми руками, поэтому я прихватила из кухни симпатичную табуреточку. В приподнятом настроении вышли мы на улицу.

И как раз в это время из-за угла появился полицейский. Когда он приблизился к нам, я с удивлением заметила, что Има торопливо опустила ножницы в карман платья. Неужели она боится, что ее «поймают с поличным»? Разве нам нельзя находиться здесь?

Я преспокойно взглянула на полисмена. Он направился прямо к нам. Ну почему он решил именно к нам привязаться? Я в панике спрятала табуреточку за кустом роз.

Полицейский остановился в нескольких шагах от нас. — Что вы пытаетесь спрятать? — спросил он у Имы с угрозой в голосе. У мамы щеки зарделись.

— Что я пытаюсь спрятать? Я — спрятать? Бриллианты! — сказала она, медленно вытаскивая ножницы из кармана.

Раскрыв ладонь, на которой лежали злосчастные ножницы, она поднесла их к самым глазам полицейского. А в ее собственных пожаром пылал бессильный гнев. — Берите! Берите мои бриллианты!

Пожалуйста, пользуйтесь! Ошарашенный ее поведением, полисмен забормотал: — Ну что вы… Я только спросил… Но Има по-прежнему не могла успокоиться.

Вся ярость, отчаяние, все трудности, заботы, проблемы и беспокойства, которые накапливались в ее сердце на протяжении этих недель, вырвались теперь наружу. — Если вы хотите знать, я из Старого города. Вам больше некого арестовать? Она уже не владела собой.

Злые слова срывались с ее губ. — Весь этот сброд растаскивает у вас перед носом настоящие богатства! Никого из них вы не арестовываете. Зато рады конфисковать мои «драгоценные»

ножницы! А вы хоть можете представить себе, как они мне нужны? Полицейский стоял рядом с нами, держа руки за спиной, и виновато улыбался. — Послушайте, сударыня, я ничего такого не имел в виду.

Я не знал… Берите эти ножницы. Берите, берите все, что вам угодно! Но Има была уже слишком смущена и расстроена.

Она извинилась за свой взрыв и, опустив глаза, поблагодарила полицейского за его любезность. Однако больше мы уже не пошли отыскивать нужные вещи. И только я, вернувшись, вытащила из-за куста роз полюбившийся мне маленький стульчик. с разрешения издательства Швут Ами