Возвышенный город — Некошерное мясо и недействительный развод — Менахем Герлиц

Некошерное мясо и недействительный развод

Торжественный приём

Новомесячие месяца сиван 5596-го года (17 мая 1836) стало праздничным днём в Ломже. Весь город облачился в благоговейное спокойствие. Окна невысоких домов были широко распахнуты, и через них проникала праздничная атмосфера, царившая внутри. Белые скатерти, которые обычно используются лишь в ночь Пасхального Седера, покрывали столы, а на кроватях были расстелены субботние покрывала.

Но тот, кто заглянет в один из домов, сразу заметит, что он пуст. Людей нет, и неизвестно, куда они скрылись и из-за чего.

Что случилось с мирными евреями Ломжи?

Все жители города со своими жёнами и детьми вышли встречать почтенного гостя, величайшего мудреца того поколения, раввина Акиву Эйгера, который прибыл в город с кратким визитом.

Один из летописцев, присутствовавший при этом визите, так описал это событие:

«Сотни и сотни людей вышли на главную дорогу встречать его в великолепной карете, запряжённой четвёркой лошадей. Ученый муж, худощавый телом, был облачён в шёлковую мантию. С меховой шапкой на голове он восседал один в смирении. И поныне я вижу его простой облик, исполненный благородства и кротости, подобно тому, что составляет наследие рождённых повелевать и украшает их стан сиянием утончённой души. Таково было впечатление всех тех, кто теснился вокруг него, затаив дыхание. Сотни и сотни людей собрались там. Сойдя с экипажа и поднявшись по каменным ступеням, он на мгновение остановился. На его лице играла мягкая улыбка, исполненная любви. Мужчины склонились перед ним с глубоким благоговейным почтением. Один из них воскликнул: «Добро пожаловать!». А за ним сотни голосов подхватили эти слова. Женщины плакали от красоты этого зрелища.

В этом описании нет преувеличений. Кто из жителей города не присутствовал на этом удивительном событии на огромной площади перед городскими воротами?! Там были изучающие Тору, поднявшиеся от своих занятий. Там были торговцы, закрывшие свои лавки. Там были женщины, оставившие свои дела и взявшие на руки своих младенцев — все они, все до единого пришли воздать почести царю Торы, наставнику Израиля.

Волны радости вместе с потоками слёз вырвались при появлении этого великого мудреца и достигли пика в тот момент, когда он протянул руку для приветствия всем — и великим, и малым. Ряды матерей с детьми выстроились по обеим сторонам дороги, чтобы мудрец возложил свою священную руку на их маленькие головы и благословил их. Сколь радостно было видеть, как мудрец Израиля шепчет благословение: «Да приумножит Господь вас и детей ваших».

[Примечание автора: Мудрец и раввин Йерухам Фишель Перлов, автор известного комментария к «Книге заповедей Саадии Мудреца», который, бывший одним из великих мудрецов Иерусалима, имел обыкновение рассказывать, что он был среди тех детей, которые удостоились получить благословение рабби Акивы Эйгера, когда тот возлагал свою святую руку им на головы].

От плоти своей не укрывайся

Знатные граждане города соперничали между собой за честь принять мудреца и предоставить дом, который послужил бы ему пристанищем. Было решено бросить жребий. Но вдруг разнеслась новость, что мудрец уже принял решение остановиться именно у одного из своих родственников в городе.

Кто этот родственник, удостоившийся чести принять Мудреца? — пытались главы общины выведать у гостя. Вначале тот пытался уклониться от ответа, но когда сопровождающие стали настаивать, он назвал имя одного из нищих, сидевших в задней части дома учения.

Главы общины нахмурились, услышав это имя. Неужели? Мудрец такого уровня такой важный для евреев город, как Ломжа, и остановится именно в доме простого бедняка? Что скажут люди? И как же мы исполним свой долг в почитании Торы?

Но Раби Акива Эйгер остаётся непреклонен. Он просит у своих спутников, чтобы те немедленно отвели его в дом его родственника. Главы общины снова и снова пытаются переубедить его, описывая ветхий и запущенный дом его родственника и тот позор, который это принесёт Ломже. Они даже обещают посадить родственника раввина во главе стола и оказать ему различные почести.

Ученые мужи из числа городского совета также демонстрируют свою ученость и пытаются одержать верх над мудрецом, приводя ему разные хитроумные доводы. Ведь ученый муж, которому это не подобает по его достоинству, освобождается даже от заповеди возвращения потерянного имущества. Так почему же раввин должен оказывать уважение своему родственнику и при этом унижать весь город?

Услышав этот аргумент, рабби Акива Эйгер стал чрезвычайно серьёзен. Он даже побледнел, как при написании своих книг, и сразу же ответил: «Это доказывает обратное, мои дорогие друзья! Относительно возвращения потери написано слово “и сокроешься”. Из этого наши мудрецы, благословенной памяти, толкуют, что иногда следует сокрыться от возвращения утерянного — например, если это не подобает достоинству старца. Но в деле отношений с родственниками написано “от плоти своей не скрывайся” (Йешаяу 58). Тут Тора не делает никаких исключений, даже если это не соответствует твоему достоинству. Мы обязаны оказать уважение родственнику, насколько возможно».

Все сопровождающие были поражены быстрым ответом. Рабби Акива Эйгер немедленно отправился в .дом своего родственника, где и остановился на всё время пребывания в Ломже.

Со дня прибытия раввина Акивы в город и до его отъезда, днём и ночью, не прекращался поток посетителей. Толпы тянулись к маленькому дому на улице Кузнецов, где проживал родственник мудреца. Множества евреев — как из близких, так и из отдаленных местечек — прибывали туда. Дом, который до этого казался ветхой избушкой, словно стал выше на несколько этажей. Кто только не пришел сюда? Изучающие Тору с грузом сложных вопросов и толкований по поводу дискуссий мудрецов Талмуда Абайе и Ровы и простые люди. Некоторые пришли, чтобы увидеть мудрость мудреца, услышать его речь или просто посмотреть, как он вкушает свою трапезу. «Ведь каждое его движение — это совершенная Тора», — шептали толпы. Многие приходили сюда, чтобы излить горечь своих сердец, просить совета и благословения, слова поддержки и успокаивающей беседы. На столе мудреца накопилась гора прошений, в которых содержались просьбы обо всём, что необходимо еврею, где бы он ни находился: о пропитании и о мире в семье, о радости от потомков и здоровье, и т.д., и т.д.

Просьба Этль

В толпе людей, собравшейся у небольшого дома в первые дни прибытия мудреца, стояла также Этль, ответственная за благотворительный фонд. После многих часов ожидания настала и её очередь. Она входит к мудрецу и глаза у неё истекают слезами. Эта Этль, которая всегда светится от радости и всей душой стремится исполнить каждую заповедь, выпадающую на её долю — что же её так печалит?

У Этль было девять сыновей, которые учились в ешивах, и все они были известны как одарённые мальчики, за исключением одного. Моше Ноах, к великой печали родительских сердец, был умственно ограничен и не мог постичь даже одной строки из слов Талмуда. Она уже обращалась с этим вопросом к великим и святым мудрецам, испробовала различные средства — но безрезультатно. В те дни, когда рабби Акива Эйгер посетил их город, Моше Ноаху уже исполнилось пятнадцать лет. Но в понимании текстов Талмуда он всё ещё оставался на уровне трехлетнего ребенка.

Это обстоятельство было весьма поразительным. В светских предметах — арифметике, письме и прочем — Моше Ноах превосходил сверстников и за минуты усваивал то, над чем другие трудились день или два. Но когда дело доходило до изучения Талмуда, он словно становился совершенно иным человеком.

Рабби Акива Эйгер выслушал сломленную мать, которая с горькой скорбью в сердце рассказала ему о своём сыне. Он ответил: «Великие законоучители писали, что необходимо весьма остерегаться, чтобы даже младенец не вкушал запрещенной пищи. Ибо это наносит вред его душе и когда он возрастает, характер его становится дурным, а разум закрывается от Торы».

«Что, что?» — взволнованно воскликнула Этль в истерике — «Мой Моше Ноах попробовал в детстве запретную пищу?! Боже упаси, рабби! Такого не может быть ни в коем случае!»

«И всё же мне кажется» — отвечает мудрец спокойно — «в свете вашего рассказа, что именно так и было. Он попробовал в детстве запретную пищу и только это является истинной причиной его непонимания слов Талмуда».

Этль, которая всем сердцем верила словам мудрецов, несколько успокоилась: «И что же мне теперь делать? Какой совет вы дадите мне?»

«Трудиться над Торой в стеснённых обстоятельствах, много трудиться в нужде» — повторяет мудрец несколько раз. И на этом беседа завершилась. Следующий посетитель зашёл в комнату мудреца.

Получив совет мудреца, Этль поспешила домой. С трепетом и скорбью она поведала своему супругу, рабби Гиршу Лейбу, о словах раввина. О том, как он раскрыл причину, по которой Моше Ноах не понимает Тору, и о его совете, данном им в великой святости.

«Как же ты, праведная женщина, не остерегалась того, чтобы сын наш не вкусил запретной пищи?» — вопрошает раввин Гирш Лейб с притензией.

«Что? Так ты обо мне думаешь? Разве я могла совершить такое?» — восклицает Этль, обращаясь к мужу. «Кто, как не ты, знает мою самоотверженность и осторожность в подобных вещах! Ведь никогда в наш дом не входило молоко, при доении которого я сама не присутствовала! Дети никогда не пробовали хлеба с рынка, только тот, что я сама пекла! Они даже не знают вкуса плодов и овощей, в которых могут водиться черви! А мясо — ты сам, как учитель закона, никогда не приносил домой ничего, кроме того, что лично проверил во время забоя и осмотра. Как же ты можешь напрасно подозревать нашего сына — которому не повезло с пониманием Торы — что он, не дай Б-г, вкусил запретной пищи, когда я была столь осторожна в этом?»

Молчание и напряжение в доме. Этль успокаивается, размышляет о словах мудреца и вновь обращается к мужу: «А может быть, всё-таки наш Моше Ноах в детстве отведал что-то запретное у соседа или у приятеля? Или когда-нибудь съел что-то на свадьбе или ином празднестве?»

Раввин Гирш Лейб понимает душевное состояние своей супруги и отвечает: «Эти слова западают в сердце! Речи твои справедливы!» Они с Этль решают тщательно расследовать это дело и выведать у Моше Ноаха, где и когда он участвовал в чужой трапезе или отведал что-либо у товарища.

Когда Моше Ноах вернулся вечером из ешивы, родители уже ожидют его с нетерпением. Отец садится напротив него и начинает расспрашивать об изученном за день материале, а затем начинает выяснять, не случалось ли ему где-нибудь есть какую-либо пищу посторонних людей. Моше Ноах поспешно отвечает с полной определённостью, что всю жизнь он верен материнским наставлениям и никогда не пробовал даже малейшего кусочка у чужих людей. Насколько он помнит, даже в детстве он не принимал никакой еды ни от кого, и вся его пища с тех пор, как он себя помнит, состояла исключительно из того, что готовила мать.

Но раввин Гирш Лейб не удовлетворяется всем этим и с разбитым сердцем не оставляет своего сына в покое. Он уверен, что слова мудреца рабби Акивы Эйгера верны, и потому продолжает настойчиво уговаривать сына порыться в памяти. После двух часов расспросов, юноша утомился, и лёгкая дремота объяла его.

Прошло полчаса, и Моше Ноах очнулся: «Ай-ай, папа! Я кое-что вспомнил! Это было, когда мне было примерно пять лет. В один из дней Хануки я возвращался с одним из товарищей из хедера. В городской гостинице справляли свадьбу. Когда мы проходили поблизости, один из сватов вышел к нам навстречу, радушно пригласил нас зайти и подкрепил нас чечевичным супом и порцией курицы!» На этом расспросы отца завершились.

К дому мясника

Таким образом рав Гирш Лейб уже знал, что его сын действительно когда-то в детстве участвовал в чужой трапезе. Однако, всё это вызывало у него великое удивление. Ведь владелец гостиницы, раввин Элиэзер Трунк, был известен как великий знаток Торы и чрезвычайно богобоязненный человек. Городской шойхет, который резал птицу, также известен как хасид и праведник. Как же могло случиться, что именно на той свадебной трапезе, о которой упомянул мальчик, гостей угощали трефной пищей, упаси Г-сподь?

Гирш Лейб решает оградить своего сына от всего этого дела и напрямую расспросить об этом рабби Элиэзера, хозяина гостиницы. «Возможно, — сказал он себе, — рабби Элиэзер вспомнит, что произошло с блюдами, которые подавались участникам той свадьбы».

На следующий день, сразу же после утренней молитвы, Гирш Лейб уже в гостинице. «Быть может, ты помнишь, рабби Элиэзер, свадебное торжество, которое состоялось в твоей гостинице во время Хануки десять лет назад?»

Рабби Элиэзер устремляет на него удивленный взгляд: «О чём ты говоришь, рабби Гирш Лейб? Ведь примерно дважды в неделю здесь, в моей гостинице, которая снискала себе доброе имя, проводятся свадьбы! Так как же я могу вспомнить, что происходило десять лет назад?!»

Однако Гирш Лейб умоляет его вспомнить, добавив, что этот вопрос затрагивает самые глубины его души. Рабби Элиэзер решил разобраться в этом деле. Немедленно он позвал своего слугу, зажег керосиновую лампу, и вместе с Гиршем Лейбом спустился в подвал гостиницы. Он надеялся, что у него сохранилась учетная книга десятилетней давности, по которой можно было бы выяснить, какая свадьба тогда состоялась.

Рылись, рылись, и среди множества тетрадей нашли нужную книгу. Они поднимаются наверх, в гостевую комнату, садятся и перелистывают страницы — и обнаруживается вот что:

«Во второй день Хануки, двадцать шестого числа месяца кислев, года пятьсот восемьдесят шестого (6 декабря 1825) — состоялась свадьба Екутиэля Эльперта (второй брак). Вышеназванный оплатил заранее все расходы».

Рабби Гирш Лейб видит, что его упрямство приносит плоды, и у него в руках уже находятся почти все подробности касательно пищи, которую употреблял его сын Моше Ноах и о которой говорил мудрец рабби Акива Эйгер. Теперь ему оставалось лишь отправиться к Екутиэлю Эльперту, проживавшему на соседней улице, и выяснить у него, что произошло в тот день с курицами, которых зарезал городской резник. Екутиэль этот был из простых и малообразованных евреев Ломжи. Ремеслом его было подковывание лошадей. Когда он увидел, что рабби Гирш Лейб, учитель Торы, входит в его дом, он встретил его с улыбкой, расплывшейся по квадратному лицу. «Что привело учителя в мои покои?» — спрашивает он прямо, не произнося приветствия, и голос его звенит, как стук лошадиных копыт. Рабби Гирш Лейб рассказывает ему, что желает узнать подробности о его браке с нынешней женой, заключённом десять лет назад.

Самого Екутиэля не беспокоит, почему этот раввин интересуется его свадьбой. Он не относится к числу любопытствующих, которых беспокоит каждая мелочь. Ему приятно то, что раввин Гирш Лейб у всех на глазах стоит и беседует с ним, и интересуется событиями его жизни. Что может быть лучше? И потому он готов открыть ему все свои тайны. Он рассказывает, что ещё тридцать лет назад развёлся со своей первой женой Рахель из города Ровно, и только десять лет назад, после того как провёл двадцать лет в одиночестве, женился на своей второй жене Хаве.

Без лишних вопросов о деталях и без какого-либо давления, Йекутиэль продолжает рассказывать различные подробности о пышной свадьбе, которую он устроил себе, кто был раввином, проводившим церемонию кидушин, и кто был шохетом для птиц. Гирш Лейб не нуждался в большем, и, ушёл оставив Йекутиэля с благословением на долгие годы и мир в семье. Вскоре он оказался в доме шохета.

«Возможно, вы помните дело о забое птиц десять лет назад в честь свадьбы Йекутиэля Элперта?» — спрашивает он у шохета после того, как они поприветствовали друг друга.

Едва слова сорвались с уст раввина Гирша Лейба, как лицо шохета побледнело словно известь. «Ой, ой!» — простонал престарелый шохет, который из-за преклонного возраста к тому времени уже оставил свое ремесло. «Свадьба Йекутиэля, где я допустил оплошность при забое птиц. Сколько же постов я уже вынес из-за этого греха, а тут снова является кто-то напомнить мне о моем прегрешении!»

«А может быть, забой был некошерным, не дай Б-г?» — с дрожью спрашивает раби Гирш Лейб.

«Нет, нет!» — успокаивает его шохет — «Забой был в высшей степени кошерным, но в него вмешалась другая беда».

«И что же именно произошло?» — растёт любопытство раби Гирша Лейба. Пожилой шохет пытается отмахнуться от него: «Какое тебе дело сегодня до того, что случилось много лет назад?» Но Гирш Лейб открывает перед шохетом свои тревоги и рассказывает ему о проблемах с сыном Моше Ноахом и о словах рабби Акивы Эйгера, который связал причину его затруднённого понимания Торы с тем, что он однажды в детстве попробовал запретную пищу. У него не будет покоя, пока он не узнает, в чем дело.

Шохет понял, что его собеседник весьма серьёзен и слова его исходят из самого сердца. Он также был поражён святостью и дальновидностью величайшего мудреца поколения, рабби Акивы Эйгера. Он подал Гиршу Лейбу стакан горячего чая, чтобы восстановить его силы, и начал рассказывать свою ужасную историю:

«Это было тридцать лет назад», — начинает шохет свою речь глухим голосом, — «когда Йекутиэль Элперт развёлся со своей женой Рахелью из города Ровно. Я не знаю, какой суд оформил этот гет (разводной документ), но через несколько недель о нем пошла дурная молва. Великие раввины доказали, что гет недействителен и что жена Йекутиэля всё ещё остаётся замужней женщиной. Несколько лет обсуждали в домах учения вопрос о недействительном гете, пока это не забылось.

Около десяти лет и трех месяцев тому назад, будучи уже немолодым человеком, Йекутиэль вновь женился. Раввин, совершавший обряд кидушин, не произнес ни слова о пороке, обнаружившемся в гете, который был выдан первой супруге жениха. Я же ничего не знал об этом деле» — старец прерывает повествование из-за избытка чувств. С особым ударением, со стонами, хрустя суставами пальцев, он продолжает — «Горе моим рукам, которые будут гореть в адском огне за то, что они резали птицу для этого бракосочетания!»

Потом он продолжает: «Примерно через две недели после свадьбы я встречаю на рынке одного из своих друзей, пожилого хасида Хабада. Он упрекает меня прямо в лицо: «Возможно ли такое? До чего же ты докатился!? Разве дозволено поступать так ради тщетной наживы? Неужели ты не знал, что наш учитель и наставник, святой мудрец Израиля, рабби Шнеур-Залман из Ляд, автор Тании и Шулхан аруха а-рав, был во главе тех, кто признал недействительным гет, который Йекутиэля дал своей первой супруге? Как ты посмел зарезать курицу для свадьбы этого развращённого преступника, который женился второй раз, в то время как его первая жена всё ещё не разведена?» Я упал в обморок на месте, услышав эти слова. Мой друг привёл меня в чувство, и лишь после того, как я объяснил ему, что ничего не знал об этом деле, он достал из-за пазухи письмо рабби Шнеура-Залмана из Ляд (да будет благословенна его память) и показал мне послание, в котором тот пишет с величайшей горечью, что гет Йекутиэля недействителен.

«Горе мне!» — завершает шохет свои слова фразой, ставшей для него привычной уже долгое время — «что я согрешил по неведению. Горе рукам моим, что будут преданы адскому огню за то, что зарезали птиц для этой сомнительной свадьбы!»

Письмо рабби Шнеура-Залмана из Ляд

В действительности, у раби Гирша Лейба уже имелось всё, что он желал узнать. Однако ему всё же хотелось увидеть собственными глазами святое письмо рабби Шнеура-Залмана из Ляд, автора книги «Танья». Он даже высказал это желание перед шохетом. На самом деле, у шохета не было никакого желания исполнять его просьбу, поскольку одно лишь воспоминание о письме вызывало у него неприятные ощущения, тем более его прочтение. Однако рабби Гирш Лейб продолжал настойчиво упрашивать его, пока не сумел уговорить. Но тут возникло препятствие. Тот хасид Хабада жил в деревне примерно на расстоянии двадцати миль от Ломжи. Как же они туда доберутся?

Но рабби Гирша Лейба, который воочию убеждался в том, что святые слова рабби Акивы Эйгера полной мере подтверждаются, уже не смущали никакие трудности. В мгновение ока он выбежал на улицу, и тут же вернулся к дому шохета с извозчиком. Вместе с шохетом они тут же скрылись в карете. Возница искусно управлял лошадьми, и вскоре они оказались на главной дороге.

Поздно ночью, после пятичасового путешествия под проливным дождём, который не прекращался всю дорогу, они прибыли к дому хасида Хабад. Лёгкий стук в дверь — и пожилой еврей благородного облика поднялся от изучения Талмуда и отворил им дверь. Этот еврей, который в юности ещё удостоился учиться и прислуживать святым мудрецам рабби Менахему Мендилу из Витебска и рабби Шнеуру Залману из Ляд, принял их с радостным и светлым лицом. Он протянул им руку для приветствия и сразу угостил горячим чаем и разнообразными яствами, дабы те восстановили силы.

Гости немного согрелись, сосульки в их бородах растаяли. Пожилой шохет из Ломжи осведомился о благополучии своего друга и его семьи и рассказал о цели своего прибытия с этим евреем в столь поздний час. «Я всей душой желаю увидеть письмо автора книги Танья относительно признания недействительным гета, который дал Йекутиэль Элперт своей жене Рахель», — сказал шохет. Он также добавил, что это дело самым личным образом касается его спутника, и пересказал ему слова рабби Акивы Эйгера относительно его сына.

Но хасид, вспомнив о том печальном происшествии, снова начал ворчать точно так же, как десять лет назад, когда Йекутиэль женился на своей второй жене. «Разве возможно, чтобы раввин заключал брак, предварительно не расследовав дело!? Разве возможно, чтобы шохет зарезал птиц для свадьбы, предварительно не выяснив, кто женится и кто гости!?»

Шохет вновь извинился за то, что полагался на мнение раввина, однако он также упрекнул своего друга хасида в том, что тот все эти годы не предавал гласности святое послание рабби Шнеура Залмана, которое непременно вызвало бы интерес. После краткого обмена доводами и возражениями, хасид еще немного погружается в размышления, а затем извлекает письмо, которое они читают совместно, слово за словом.

«Я был потрясён увиденным и огорчён услышанным о деянии, которое не должно совершаться в Израиле, происшедшем близ ваших границ — развод посредством гета, недействительного согласно Торе (поскольку в гете записали имя женщины Рахель). Даже если в детстве её называли Рахель, поскольку все называют её ’Роша’…, на вас возложена обязанность воспрепятствовать разводящемуся, чтобы тот не женился на другой, не дай Б-г… И постановить решением религиозного суда относительно шохетов, чтобы они не резали на свадьбу, не дай Бог, никакого скота и птицы, а если преступят, не дай Б-г, их убой будет считаться падалью».

(Респонсы Баал а-Танья, 10)

Оба — рабби Гирш Лейб и престарелый шохет — разразились горькими слезами, которые увлажнили пожелтевшую от времени бумагу. Это было письмо самого святого мудреца, подобного одному из серафимов небесных, автора книг «Танья» и «Шулхан арух а-рав».

Вместе с тем, перед рабби Гирш Лейбом также во всём своём величии и совершенстве открылась сила дальновидения рабби Акивы Эйгера.

Рабби Гирш Лейб этой же ночью вернулся в Ломжу, а шохет остался ночевать в доме своего друга в деревне. Гирш Лейб еле успел присоединиться к утренней молитве на восходе солнца, в которой он всегда участвовал. При молитве «Шмоне-эсре», он излил душу Господу, и спросил, куда послать своего сына Моше Ноаха изучать Тору с усердием. Как исполнить совет рабби Акивы Эйгера, данный его праведной жене Этль? Где их сыну Моше Ноаху изучать Тору в нищете, чтобы Г-сподь открыл ему сердце для Своей Торы?

И вот, когда раввин Гирш Лейб дошёл до благословения «И в Иерусалим, город Твой», он словно споткнулся! «И в Иерусалим, город Твой… и в Иерусалим, город Твой…» «Быть может, в этом есть намёк на мою просьбу?» — промелькнула мысль в голове раби Гирша Лейба. Его охватила дрожь. Сколько раз слышал я из уст различных посланцев, эмиссаров и гостей о Торе, изучаемой в стеснённых обстоятельствах, которую постигают евреи святого города! Ведь там, у врат небесных, находится именно то место, что предназначено Моше Ноаху. Он ещё нас порадует, да ещё как! Неужели? Неужели Всевышний сразу принял мою молитву?!

Отправляйся в изгнание в место Торы

Тем же утром рабби Гирш Лейб провел беседу со своим сыном Моше Ноахом наедине: «Сынок, ты действительно много трудился над Торой. Но к великой моей печали ты пока не удостоился благословения в своих стараниях. Твоя праведная мать, которая так беспокоится о тебе, посоветовалась об этом с одним из великих мудрецов Израиля. Он сказал, что тебя спасет только изгнание в место, где ты будешь изучать Тору в нищете».

Рабби Гирш Лейб на умолк мгновение. Отец и сын смотрят друг на друга, застыв. Гирш Лейб продолжает сквозь слезы: «Поистине, дитя мое дорогое, весьма трудно покинуть родительский дом в юном возрасте и отправиться в Землю Израиля — ту землю, которая предназначена тебе Небесами как место обучения и духовного роста. И вдвойне тяжело это для твоих родителей, любящих тебя всем сердцем. Но знай, сын мой, что только там достигнешь ты истинной цели, ради которой был сотворён человек. Только там найдёшь ты исцеление от своего недуга, и с помощью Всевышнего вырастешь знаниях Торы и станешь одним из великих мужей Израиля».

Моше Ноах разразился горькими рыданиями. Ему всего лишь пятнадцать лет, а он уже вынужден расстаться со своими дорогими родителями, с прекрасными братьями и преданными сёстрами. Однако он знает, что хуже всего этого — остаться невеждой. Потому он с любовью принимает на себя это изгнание в место изучения Торы.

В те дни в Литве организовалась группа учёных мужей и глав семей, которые хотели переселиться в Землю Израиля. Рабби Гирш Лейб поспешил подружиться с одним из путешественников, рассказал ему всю свою историю. Он познакомил его с сыном и попросил присматривать за ним, пока тот не найдёт себе подходящего товарища для изучения Торы.

Прошло несколько дней, и настало время отъезда. Рабби Гирш Лейб и его супруга Этль, братья и сёстры — все они вышли к берегу, чтобы проводить Моше Ноаха. Долгий час длилось трогательное прощание. Отец кусал губы, мать осыпала его поцелуями и благословениями, братья и сёстры махали на прощание, пока корабль с тридцатью евреями-переселенцами не отправился в путь.

После трёх месяцев качки на волнах Средиземного моря корабль благополучно прибыл в Яффо, и после трёх дней отдыха в постоялом дворе им посчастливилось присоединиться к каравану, который направлялся в Иерусалим. Переселенцы упаковали свои корзины и сундуки. Среди них был также Моше Ноах, самый молодой из переселенцев, который помимо своего громоздкого чемодана держал в руке письмо, которое отец наказал ему хранить со всей бдительностью и не выпускать из рук до тех пор, пока он не передаст его в Иерусалиме по адресу, указанному на оборотной стороне.

Данное послание от рабби Гирша Лейба было адресовано одному из его знакомых — мудрецу и хасиду, раввину Яакову Копелю Шапира (отцу известного иерусалимского праведника рабби Цви Михеля). Там было написано ровными прямыми строками:

«Уважаемому и почтенному раввину, дорогому мудрецу и праведнику Яакову Копелю, да продлятся дни его!

После почтительного поклона в почет Торы и благословения мира Вам и Вашей достойной семье, да живут они долго и счастливо, сообщаю Вам настоящим в продолжение моего предыдущего письма, что с Б-жьей помощью мне удалось воплотить задуманное в жизнь. Мой достойный сын Моше Ноах, да живет он долго и счастливо, отправляется в Иерусалим с чистыми намерениями и с целью всецело посвятить себя изучению Торы в стесненных обстоятельствах. Я ещё и ещё раз умоляю Вас, дорогой мой друг: храните его как зеницу ока, дабы он не оставлял, не дай Господь, Тору даже на краткий час, и тем вверяю в руки твои душу сына моего на хранение для превосходного попечения во всех делах. Лишь хлебом твоим будет он питаться, и лишь питием дома твоего будет утолять жажду, и за столом твоим будет сидеть.

Воспитайте его в изучении Торы и усердном труде над ней с постоянством, и отдалите его от всех излишеств и наслаждений.

Как я уже писал вам, я обнаружил и в изгнании множество людей, усердно изучающих Тору. Однако Тору в стеснённых обстоятельствах я обнаружил лишь в Иерусалиме, да будет он отстроен и утверждён, и потому направляю его туда. Поступите с ним согласно вашему обещанию в последнем письме, дабы вы мудро нашли ему долю среди восседающих близ врат небесных. И Всевышний в великом милосердии Своём ниспошлёт ему помощь из святилища и откроет сердце его для Торы Своей, ибо в этом моя доля от всех трудов моих.

Почитающий и уважающий Вас, друг отца Вашего, праведного рава Вольвеля из Тиктина благословенной памяти,

Гирш Лейб Фарбер»

Между Ломжей и Иерусалимом

В новый, совершенно иной мир, попал Моше Ноах по прибытии в Иерусалим. Лишь несколько дней он провёл в доме рабби Яакова Копеля, но уже успел получить столько новых впечатлений, что совершенно другим человеком. Дом его отца в Ломже был далёк от роскоши. Повседневные расходы там были крайне скромны и каждая копейка тратилась исключительно на жизненно необходимые потребности. Однако раби Яаков Копель вел свой дом совершенно иначе. Стремление к материальному достатку было столь же далёко от них, как восток от запада.

У его родителей в Ломже имелось три больших комнаты. Стены дома были побелены и расписаны в разных тонах. У них были деревянные шкафы с резными дверцами. В столовой располагался большой стол с креслами — все части одного гарнитура. Домашняя утварь была изготовлена из глазурованного фарфора или полированного железа. Одежда домочадцев хотя и отличалась скромностью, но всё же была изящной. Несомненно, на ней не было ни единой заплаты. Не говоря уже о заплатах на обуви — там вовсе не знали, что это такое. Никогда они не испытывали недостатка в еде. И тем не менее, рабби Гирш Лейб никогда не считался одним из богачей Ломжи. Напротив, если бы не его общественное положение, его, возможно, даже причислили бы к беднякам. Но именно так и в таком же положении жили тогда евреи Ломжи из среднего сословия, которые вели хозяйство, ориентируясь лишь на то, что считалось самым необходимым.

Жилище рабби Яакова в Иерусалиме, с другой стороны, состояло всего лишь из полутора комнат. Окна этого подвального помещения были вровень с улицей. Известь, которой покрасили стены при строительстве квартиры, облупилась. Мебель дома также носила необычную форму. Единственный длинный стол собственного изготовления хозяина дома был сколочен из разнообразных балок и досок. Вокруг него стояли остатки стульев, подаренных родителям на свадьбу тридцать лет назад. Не было платяного шкафа для одежды домочадцев. Она висела на гвоздях, вбитых в северную стену. Над ними располагалась толстая полка, на которой каждый вечер зажигали керосиновую лампу, распространявшую по комнате тусклый свет и побуждающую к изучению Торы.

Что касается одежды, здесь у людей совсем другие понятия. За несколько месяцев до бар-мицвы одного из детей в доме уже говорят с серьёзным видом — возможно, появится какая-то возможность купить юноше новые туфли к торжеству. Ведь в обыкновенные дни трудно даже сосчитать количество заплат на одежде и обуви домочадцев.

Вопросы питания и меню блюд не играли здесь никакой роли вовсе. И всё же иногда главы семейства, рабби Яаков Копель и его супруга, беседовали также и об этом низменном предмете. Вот, например, однажды наш Моше Ноах слышал, как мама объявляет в воскресенье: «Мои дорогие дети! К предстоящей неделе у нас нет возможности купить молоко. Довольствуйтесь водою и небольшим количеством сделанного папой вина. И пусть Всевышний укрепит ваши тела для изучения Торы!» Во вторник он вновь слышит хозяйку дома. Она мягко просит одного из своих детей: «Дорогой мой! Вчера ты съел половину яйца. Сегодня отдай её своему брату!» А тем временем рабби Яаков Копель сам каждый день отвешивает порцию хлеба — точно размером в кезаит — чтобы иметь возможность произнести благословение после трапезы по завершении своей единственной дневной еды.

Поначалу Моше Ноах был поражён подобным образом жизни. У него просто кружилась голова. Он полагал, что вскоре истощает и будет вынужден вернуться в отчий дом. Однако вскоре он убедился, что все дети здоровы и крепки телом, не меньше, чем он и его братья, которые каждый день ели горячие мясные блюда. Юноша усвоил, что здоровье тела определяют духовная жизнь, душевный покой и воля.

«Разве лица детей этого дома не светятся во много раз ярче лиц сытых детей Ломжи?» — говорил себе Моше Ноах. Откуда у евреев Иерусалима эти сияющие глаза? Откуда их дети черпают силы для неустанного изучения Торы в течение всего дня и части ночи? Эта мысль терзала его сознание. Неужели от однообразных трапез из ломтей хлеба, обмакнутых в масло и намазанных пастой из чеснока или овощей? Откуда берутся их благородные и умиротворённые лица в Шаббат и в праздничные дни? Неужели их залатанная одежда служит тому причиной? И откуда вообще и из чего проистекает счастливая улыбка иерусалимских детей, озаряющая их лица, когда они возвращаются домой из хедера, с напевом повторяя сложные вопросы и толкования комментаторов Талмуда, услышанные от реббе?

Мало-помалу загорелась и душа Моше Ноаха священным иерусалимским пламенем, и все его недоумения и сомнения растаяли сами собой.

Иерусалим — город пророков, престол царей, обитель мудрецов. Город, о котором он знал из Священного Писания и из Талмуда. Город, чья атмосфера проникнута духовность, а сущность — святостью, покорил его сердце.

В раввине Яакове Копеле, которого определил ему отец наставником и учителем, он видит своего спасителя. Пятнадцать часов в сутки он посвящает изучению Торы, и чувствует, что и ему достаточно тех скромных ломтиков, пропитанных маслом, чтобы обрести великую силу и крепость. Его тело и душа совершенно здоровы, и весь он исполнен святости. И вот он обнаруживает, что восходит на гору Торы, воспринимая и постигая каждое новое учение. Память его не утрачивает ни капли, разумение его остро, и превосходит он всех своих сверстников.

Уже три года он углублённо изучает Тору со своим наставником и благодетелем рабби Яаковом Копелем. Каждый день он сидит в течение трёх с половиной часов рядом с ним в доме учения «Менахем Цион» и занимается изучением Талмуда. Разница в возрасте между ним и рабби Яаковом Копелем почти стиралась благодаря талмудическим диспутам, умозаключениям и интересным толкованиям. Моше Ноах стал новым человеком, и всё его стремление заключалось в том, чтобы продолжать идти этим путём. Но однажды рабби Яаков Копель дал ему понять, что пришло время. Мудрецы установили: «В восемнадцать лет под венец», и в Иерусалиме тех времён не спорили с этим принципом.

Драгоценный камень в святом городе

Моше Ноах понимает намёк — но что он может сделать? Разве он может заниматься этим самостоятельно? Рабби Яаков Копель читает мысли юноши и советует ему отправиться на экзамен к городскому раввину, великому мудрецу рабби Шмуэлю Саланту.

Неделю спустя Моше Ноах сдал экзамен. Беспокойство о достойной партии сразу исчезло. Главный раввин Иерусалима, рабби Шмуэль Салант, поражённый познаниями и остротой ума этого молодого учёного, стал его сватом. Всего через несколько дней после экзамена Моше Ноах обручился с дочерью мудреца и праведника рабби Йосефа Ковнера.

В письме с поздравлениями, которое жених направил своему отцу и матери в Ломже, он писал, среди прочего:

«Мои дорогие отец, учитель мой, и мать, наставница моя, желаю вам долгой жизни!

Только теперь я постигаю то, что вы сделали ради меня тогда, когда повелели мне расстаться с вами, с братьями и сёстрами. Ибо только Тора, которую я изучал в трудностях и стеснении, поддерживала меня. И она будет поддерживать меня все дни моей жизни в Иерусалиме, который я хочу сделать местом жительства для себя и для своей будущей супруги, да продлятся её дни, с Б-жьей помощью. Желаю вам удовлетворения и радости. Пусть у вас будут полные горсти радости наслаждения от меня и от всех ваших потомков во все времена и сроки. С трепетом и любовью,

Моше Ноах»

В том же году рабби Шмуэль Салант отправился в изгнание ради блага учреждений Торы в Иерусалиме и посетил Ломжу. Он не забыл навестить родителей Моше Ноаха — рабби Гирш Лейба и его супругу Этль, и принёс им добрую весть. «Драгоценный камень, огромное сокровище есть у вас в нашем святом городе!»

Продолжение следует. Перевод: р. Б.Набутовский