Глава «Хаей Сара»

Пусть Бог примет наши молитвы, и правда будет спокойствие. Интересно: мы здесь, в Израиле, уже больше двух недель просим Бога о дожде — и вот сейчас пошел дождь, слава Богу!

Недельная глава «Хаей Сара» начинается со слов: «И было жизни Сары сто лет, и двадцать лет, и семь лет — годы жизни Сары». Наши мудрецы спрашивают: почему они написаны отдельно? Чтобы сказать, что в сто лет она была чиста от греха, как в двадцать, — ведь Небесный суд наказывает человека лишь с двадцати лет, — а в двадцать была красива, как в семь. Наши мудрецы говорят: все эти годы были для нее равны, потому что все были хороши.

Смотрите, у Сары жизнь была совсем не простая. До восьмидесяти девяти лет она была бездетна, даже не была беременна — какое переживание. Потом ее забрали к фараону — какой позор. Потом ее забрали снова. Так что же значит «все были хороши»? Как так можно сказать? Да — они были равны в ее глазах, она смотрела на всё хорошими глазами. Ведь вопрос не в том, что происходит с человеком, а в том, как он к этому относится. Одно дело — то, что с человеком происходит, и совсем другое — как он к этому относится.

Мой отец, например, относился ко всему, что с ним случалось, очень спокойно и положительно — даже когда два года сидел в тюрьме. Мама смеялась, когда его перевели из следствия в лагерь: он писал, что там очень хорошо, можно быть на свежем воздухе, можно пойти в туалет, когда хочешь, — во время следствия так не было. Мама смеялась, что не каждый и с дачи пишет такие письма. У Сары было так же: она на всё смотрела положительно. Есть слова, которые приводят от имени Хазон Иша: то, что происходит с человеком, — это от Бога, а как человек к этому относится — это уже его выбор.

Сара умирает в Кирьят-Арба — это Хеврон, в земле Кнаан. И пришел Авраам оплакивать Сару и рыдать о ней.

Когда у человека умирает близкий родственник, до похорон у него есть только одна мицва — заниматься похоронами. Поэтому такой человек, как написано в Гемаре, освобожден от всех остальных мицвот: он не надевает тфилин, не молится, не произносит благословений, не читает «Шма» — на нем лежит одна обязанность: заняться похоронами.

Авраам поднялся от лица своей умершей и обратился к сыновьям Хета — Хет был сыном Кнаана, и там жили его потомки. У Авраама не было своего места для семейного захоронения, и он обратился к ним с просьбой. Сначала рассказал о своем положении и о возникшей проблеме, а затем сказал уже более конкретно: «Я пришелец и поселенец у вас — дайте мне наследственный участок для могилы среди вас, чтобы я похоронил мою умершую». Он не имел в виду — дайте бесплатно, Авраам хотел заплатить.

Сыновья Хета ответили Аврааму: «Послушай нас, господин наш: ты — князь Божий среди нас; в лучшей из наших могил похорони твою умершую, никто из нас не откажет тебе в своей могиле». У каждого из них было свое семейное место захоронения, но каждый готов был уступить Аврааму собственную могилу.

Авраам встал, поклонился народу той земли, сыновьям Хета, и сказал им так: «Если такова ваша воля, чтобы я похоронил мою умершую, — послушайте меня и попросите за меня Эфрона, сына Цохара, чтобы он дал мне пещеру Махпела, двойную пещеру, которая у него, на краю его поля. За полную цену пусть отдаст мне ее среди вас, в наследственное владение для могилы». Авраам имел в виду: поле пусть останется у него, пусть он им и дальше пользуется как хочет, — а пусть даст только пещеру, и не бесплатно, а за полную цену. «Но даже за полную цену, — говорил Авраам, — для меня это будет как дар».

Эфрон сидел среди сыновей Хета. И ответил Эфрон-хеттеянин Аврааму в присутствии сыновей Хета, перед всеми, кто входил в ворота его города: «Нет, господин мой, послушай меня: поле я отдаю тебе, и пещеру, что на нем, я отдаю тебе, в присутствии сыновей моего народа отдаю тебе — похорони свою умершую. Я не хочу брать у тебя денег».

Какая щедрость! И интересно — почему он вдруг говорит: «я даю тебе и пещеру, и поле»? Ведь Авраам просил только пещеру, а он вдруг щедро отдает еще и поле, о котором его не просили. Я видел у комментаторов такое объяснение. Авраам хотел приобрести это место для захоронения именно за деньги, за плату — бесплатно он этого не хотел. А у Эфрона была своя игра: он знал, с кем имеет дело, — как говорится, знал своего человека, — знал, что стоит только намекнуть Аврааму, и тот заплатит любую названную сумму. И вот его расчет: за одну пещеру можно попросить лишь сколько-то мелких денег, а вот за поле — это уже серьезные деньги. Поэтому он как бы намекнул: «если эта пещера, что на краю поля, отойдет под чужие могилы, поле для меня уже не поле — я не смогу им нормально пользоваться. Раз так, я отдаю тебе и поле, и пещеру».

Авраам поклонился перед народом той земли и сказал: «Если ты только захочешь — послушай меня: я дам тебе деньги за поле, возьми их от меня, и я похороню там мою умершую». Он предпочитал заплатить, а не получить даром.

Почему? Во-первых, Авраам распространял среди этого народа веру в единого Бога и не хотел быть им обязанным — чтобы потом они не могли попрекнуть: «Мы сделали тебе подарок, думали, ты и вести себя будешь достойно, а ты вот как себя ведешь». Аврааму это было не нужно. Во-вторых, покупка за деньги — более надежное, более крепкое приобретение: чем больше уплаченная сумма, тем прочнее сделка. Ведь если бы потом Эфрон стал «крутить носом» — мол, вышло недоразумение, я не так тебя понял, — про подарок было бы неприятно и спорить не о чем; а раз это за деньги, Авраам мог бы сказать: «Хочешь передумать — верни эту сумму, и будем разбираться». А Эфрон знает, что Авраам не станет требовать деньги назад, — значит, покупка за деньги гарантированнее, и чем больше сумма, тем она надежнее.

Ответил Эфрон Аврааму, говоря: «Господин мой, послушай: земля ценой в четыреста шекелей серебра — что это между мной и тобой? Похорони свою умершую». Он тоже назвал сумму — и, судя по всему, она была намного выше рыночной. Мы читаем в главе «Ваишлах», что Яаков купил поле за сто кесит, а сто кесит — это около пяти шекелей. Здесь же поле оценено в четыреста шекелей — разница в цене огромная.

Авраам выслушал Эфрона и отвесил Эфрону те деньги, о которых тот говорил, в присутствии сыновей Хета, — четыреста шекелей серебра, ходивших у торговцев.