Недельная глава Ваякель

— Вопрос (в чате, от Полины): мы строили Мишкан в пустыне, и есть такое выражение — «бе-либи Мишкан эвне», «в своём сердце построю Мишкан». Что мы можем перенести из того, как строили Мишкан в пустыне, на то, как мы строим мишкан в сердце? Какие тут есть параллели, и откуда вообще берётся это выражение?

Это выражение восходит к тому месту, тремя главами раньше, где сказано: «Сделайте Мне Мишкан, вэ-шаханти бетохам» — «и Я буду обитать не внутри него, а внутри вас». То есть уже там ясно, что Мишкан должен быть внутри нас, а не в каком-то отдельном сооружении, хотя, казалось бы, логичнее было написать: «постройте Мишкан, и Я буду находиться в нём», а не «в вас». И вот на основе этого рав Пахад Ицхак написал стихотворение: «бе-либи Мишкан эвне» — «в своём сердце я возьму и построю Мишкан». Это идея о том, что внутри нас должно быть присутствие Всевышнего в этом мире, но её очень важно правильно понимать, потому что есть соблазн решить: раз всё уже есть у меня внутри, значит, ничего больше делать не нужно.

В иудаизме нет понятия раздвоения личности. Если что-то у меня в голове, оно должно проявляться и в моей речи, и в моих поступках. И то, чего я не хочу видеть в своих поступках, не должно быть ни в моей речи, ни в моих мыслях. Поэтому даже неправильные мысли сами по себе считаются проблемой: у нас всё в человеке параллельно устройству Храма — мы уже говорили об этом применительно к главе Трума. Голова — это понятие мысли, «святая святых». Часть тела выше пояса параллельна следующему, более наружному помещению Храма. А то, что ниже пояса, — это уже понятие двора.

— Вопрос: правильно ли я понимаю — я где-то слышала, что первоначальная мысль на самом деле приходит извне, не все свои мысли человек порождает сам? Так ли это? И если так, то как человек несёт ответственность за мысль, которую он сам не породил? Мы говорили о том, что Яаков боролся с ангелом, и это было как будто нашествие тяжёлых мыслей. Есть мысли, которые приходят как бы не от нас, и за них я вроде бы не отвечаю. А есть то, что я, сидя сейчас, сама начинаю обдумывать: кто-то мне что-то сделал, и я начинаю это оценивать, накручивать. Вот это уже мои мысли, за которые я отвечаю. У нас даже есть два разных слова на иврите для этого — «махшава» и «хирхур». Но как понять, в какой момент это осознанное действие — я сознательно об этом думаю, — а в какой момент это внезапный хирхур, который просто пришёл?

Непросто провести такую границу, но, мне кажется, в какие-то моменты мы сами это чувствуем: когда мы берём мысль и сами доводим себя, «накручиваем» её, — и когда мысль в какой-то мере просто приходит, и я даже не понимаю, откуда она у меня взялась, будто это вообще не мой внутренний мир. У нас есть своё внутреннее ощущение, и мы можем почувствовать, что вот эта мысль — вне его. Это рассматривает Мабит, и также один из первых учеников — рав Хаим Воложинер, у которого я это видела: голова, «святая святых» мысли, требует от меня осознанности, потому что момент, когда мысль входит, — это момент, когда она уже может проявиться и в языке, и в разговоре, и в поступке. Есть и обратная связь: считается, что человек больше размышляет о том, что он делает. То есть наши поступки тоже возвращаются и влияют на наши мысли.

Так что, завершая эту тему: можно ли сказать, что мысль, к которой я понимаю, что она вообще не имеет ко мне отношения, нужно просто отпускать, пропускать дальше — вместо того чтобы говорить себе: «Ой, как я вообще могла такое подумать!»? А вот с мыслью, которую я сама начинаю накручивать, вопрос уже другой: что мне с ней делать, как остановить себя? И язык здесь очень важен, потому что через речь мы формируем мысль: наша мысль строится на словах. Поэтому в иудаизме так важно следить за речью — вы замечаете, как в Торе строго относятся к негативным словам, — ведь это тоже влияет на мысль. Наша речь — это не просто нечто внешнее, это то же самое, что происходит внутри нас, только выраженное словами.

Мы говорили об этом применительно к главе Трума: построить Храм в своём сердце — это очень точный образ. Но крайне важно, чтобы это не осталось только в сердце. Есть понятие «дварим шебалев эйнам дварим» — вещи, которые остались только в сердце, не считаются вещами. Можно сказать: «Моё сердце разрывается желанием приготовиться к сегодняшнему шабату», — но если я реально ничего не делаю, то это желание само по себе мне ничем не помогает. Хотя не всегда «не помогает» — приятно уже то, что человек хотел, что он думал об этом. Есть понятие «махшава това, а-Кадош барух Ху мецарфа ле-маасе» — если у человека есть желание сделать доброе дело и он его не совершает только потому, что у него нет возможности, это засчитывается ему, как будто он это сделал. Но если возможность есть, а он не делает, — тогда наоборот.

Поэтому всё должно быть гармонично. Вспомните Билама: он был очень умным, мудрым человеком, всё понимал. Но когда доходило до дела, всё было иначе. Он сам говорит Балаку, по преданию: мы с тобой оба неблагодарны, — но это его совершенно не останавливает, он продолжает поступать неблагодарно. Поэтому когда человек говорит: «Я поняла, как это прекрасно, я поняла», — я всегда спрашиваю: а что ты сейчас делаешь? В иудаизме важна голова, но так же важны речь, эмоции и, конечно, поступок. Иногда понимание — это отдельный этап, и не сразу за пониманием следует действие: должен дозреть какой-то внутренний процесс. Но при этом самая святая комната в Храме — это «святая святых», и я сравниваю её именно с мыслью: мысль очень важна, и понимание очень важно. Но если люди будут ждать, пока полностью поймут, прежде чем начать что-то делать, — есть же дети, которые растут прямо сейчас, и у них нет времени ждать, пока я «дорасту». У каждого своё место в этом процессе.

Есть люди, которые очень много занимаются тем, чтобы сердце что-то чувствовало, ощущало, — а вокруг тем временем всё разрушается, потому что вместо реальных дел я занимаюсь только собой. Заниматься собой правильно и нужно, но всё должно быть в правильных пропорциях. Сердце — очень важный орган, без него невозможно жить; можно жить без рук и без ног, но без сердца и без головы — нельзя. Но цель всё равно в том, чтобы что-то делать: мы находимся в этом мире, а этот мир — мир действий и поступков. Правильнее всего, когда всё это проходит через меня целиком: и разум, и эмоции, и речь, и поступок. Ведь если я говорю неприятным тоном, даже подарив вам самую прекрасную вещь, вам всё равно будет неприятно. Поэтому нужны все составляющие сразу: мысль, эмоции, речь и поступок.

— Вопрос: но ведь не написано «бе-роши Мишкан эвне» — «построю Мишкан в голове», написано именно «бе-либи» — «в сердце». То есть одного понимания недостаточно. Как нам внести эмоции в то, что мы поняли головой?

Если посмотреть на нашу недельную главу — там, где как раз говорится о строительстве Мишкана, — есть интересная деталь. [Читает.] Тридцать шестая глава, первый стих: «и каждый человек, у которого было мудрое сердце»; и второй стих: «и каждый человек, у которого было мудрое сердце, кому Всевышний дал мудрость в сердце» — и так далее, «каждый, кого влекло его сердце, подходил к работе». И то же самое говорится о женщинах. Дело в том, что то, что я понимаю головой, ещё совершенно не значит, что я так и буду себя вести. А вот когда это доходит до сердца — до эмоций, — тогда уже есть шанс, что что-то реально произойдёт. То, что понято только на уровне разума, ничего не гарантирует: эмоции гораздо сильнее. Когда Шломо просил у Всевышнего мудрости, он просил не «умную голову» — он просил «лев шомеа», «сердце, которое слышит».

У нас, в частности в учении хасидизма, говорится, что расстояние между небом и землёй короче, чем расстояние между головой и сердцем. А между головой и сердцем есть орган — самый уязвимый, в нём почти нет кости, — это шея. И бывают люди, у которых как будто нет шеи: они очень много знают, прекрасно всё понимают, но это никак не доходит до туловища — до рук, ног, до поступков. Голова у них немного оторвана от тела, и это очень непросто. Именно поэтому в нашей главе подчёркивается: Мишкан строили мудрые сердцем, а не просто мудрые головой люди.

— Вопрос: так совпало, что в последнее время я часто с этим сталкиваюсь — и это не новость: израильтяне считают нас, русскоязычных, очень холодными людьми. Я то ввязываюсь в горячие споры на эту тему, то нет. Как вы думаете, есть ли в этом хоть доля правды — что мы недостаточно проявляем эмоции даже в том, что для нас действительно важно, и если да, как это можно исправить?

Я не думаю, что дело в том, что мы не испытываем эмоций, — скорее в том, что мы их не проявляем внешне. А внешнее проявление эмоций — это уже немного другое, более наружное понятие. Часто внешнее, демонстративное проявление эмоций выглядит очень красиво, очень культурно, но при этом — не всегда, но очень часто — оказывается довольно поверхностным. А у людей более глубоких эмоции и глубже, и проявляются иначе: у них меньше поверхностных знакомств, но связи с теми немногими друзьями, что есть, гораздо более настоящие. Я думаю, что дело именно в культуре — это встреча разных культур, ближневосточной и нашей. Это не вопрос наличия или отсутствия эмоций, а вопрос принятой в этом месте манеры поведения.