Эсав и первородство

«И дал Яаков Эсаву хлеба и похлебку из чечевицы; и он ел и пил, и встал, и пошел; и пренебрег Эсав первородством» (Берешит, 25:34). Казалось бы, достаточно сказать: «И дал Яаков Эсаву хлеба и похлебку из чечевицы». Например, как при покупке Авраамом пещеры Махпела написано (там, 23:16): «И отвесил Авраам Эфрону серебро, о котором он говорил в услышание сынам Хета, -- четыреста шекелей серебра». Не написано, что делал Эфрон с этим серебром. Сделка состоялась, а далее сказано: «И стало поле Эфроново... за Авраамом». Но об Эсаве зачем-то сказано далее: «...и он ел и пил». Мало этого, сказано тут же: «...и встал, и пошел». Что он еще должен был делать, как не есть и пить то, что ему дали, а затем -- встать и уйти? Тем более, что он требовал, чтобы Яаков вливал ему похлебку прямо в глотку, как пишет там Раши. Яаков, конечно же, это исполнил, так что «дал» и «ел» -- это было одно совместное действие! И уж тем более -- «и пренебрег»: разве только сейчас пренебрег, а не с самого начала?

Дело в том, что это действие («дал» и «ел») стало совместным, одновременно исполняемым двумя сторонами киньяном -- процессом приобретения -- в сделке купли-продажи первородства.

С чего все началось? Эсав предстает перед Яаковом «усталый» и просит «влить в него похлебку». Что за странная просьба: здоровый взрослый человек не может донести ложку до рта? Усталость Эсава необычная: он оставил все свои силы на поле, с которого сейчас вернулся... Ибо посвятил всего себя целиком, всю жизнь свою тем делам, которые он делает в поле, и ничему другому... Ничему, что связано с первородством, и потому оно ему подобно смерти...

Нечто подобное, но с совершенно иными целями, находим в словах наших мудрецов об Исахаре и Звулуне: последний буквально вкладывает пищу в рот первого. (Хотя там нет необходимости понимать это буквально; там это означает, что Звулун освободил Исахара от всех забот о пропитании.) Ведь Исахар посвящает свои силы, без всякого остатка, Торе. Таким образом осуществляется киньян -- приобретение удела в Торе Звулуном. Так же это первоначально задумано было, кстати, и с Яаковом и Эсавом...

Еще вопрос: почему такая простая и дешевая еда -- чечевичная похлебка? Был ли в этом еще какой-то смысл, кроме причины, указанной Раши, что это была скорбная трапеза после смерти их деда Авраама? А если бы эта сделка не совпала со смертью Авраама, Яаков, может быть, дал бы Эсаву другую еду, достойную такой великой и важной вещи, служившей здесь предметом купли-продажи, как первородство? Возможно, что и не дал бы: здесь нет ведь рынка и нет рыночной цены, и цену устанавливает продавец -- соответственно тому, как он сам оценивает предмет продажи. И еще: нет сомнения, что намекает нам здесь Тора, что все блага земного мира, к которым стремится Эсав взамен действительно ценного, духовного, взамен первородства, -- в действительности не более чем чечевичная похлебка.

Ишмаэль тоже претендует на духовное наследие своего великого отца, но он первородства не продавал. По какому же праву возмущается Эсав (Берешит, 27:36): «Не потому ли дано имя ему Яаков, что он обошел меня уже дважды? Первородство мое он взял, и вот теперь взял он благословение мое!» Причем о первородстве он вспоминает и возмущается только сейчас, а до сих пор -- ни много ни мало 48 лет -- все было замечательно между братьями! (При продаже первородства им было по 15 лет, а при благословении Ицхака -- по 63.) 48 лет -- огромный срок, это у человека большая часть активной и сознательной жизни...

Четыре причины (как минимум) были у Эсава сказать: ани олех ламут -- «я иду на смерть»:

а) общая, мировоззренческая -- он не верит в будущий мир и оживление мертвых;

б) он охотник, и кроме этого стал в тот день на путь греха, и его может убить либо зверь, либо жертва разбоя;

в) в момент продажи он -- смертельно уставший и голодный;

г) быть первенцем -- это обязывает к служению, а это опасно (приказ Всевышнего об изготовлении киора -- сосуда для омовения коэнами рук и ног -- сопровождается словами: «будут омывать... и не умрут», -- а значит, без омовения -- умрут, и подобно этому -- во многих других местах; и погибли Надав и Авиу, старшие сыновья Аарона, и многие из первосвященников, входивших в Святая святых во времена Второго Храма). Согласно этому последнему объяснению, решение Эсава было зрелым и осознанным, и оно не зависело от его голода и усталости...

Но через сорок восемь лет все выглядит для него иначе. Претензия Эсава -- «дважды обошел», двойная, и здесь первая претензия -- по поводу первородства -- оправдывает вторую. Без первой не было бы места для второй. Суть первой -- «Яаков поймал меня в минуту слабости, когда я был голодный и усталый». Но если бы дело было только в голоде, -- насытившись, он мог бы еще немного задержаться, прийти в себя -- и сообразить, понять, что сделал что-то не то, отказаться от меках таут -- ошибочной сделки -- и сказать: «Я оплачу тебе еду и питье!» Но нет -- «...и встал, и ушел...» «Встал» -- написано не зря; значит, было там место для обратного -- посидеть еще, задержаться. После важной трапезы никогда не уходят сразу, -- но Эсав не видел важности в том «товаре», который он продал, -- для него это была «сделка мимоходом». «Ушел» -- захотел поскорее отдалиться от Яакова вместе с его новообретенным первородством -- после того, как сам пренебрег им. Более того, он полагал в тот момент, что совершил удачную сделку, и это он «обошел» Яакова: избавился от обузы первородства, да еще и еду в придачу получил. И пренебрежение его в конце -- совсем не то, что было вначале, ведь теперь он уже сыт и у него есть силы.

Так почему же потом, через много лет, он вдруг передумал -- осознал великую важность и первородства, и благословений?

Есть известная история о торговце, который получил на ярмарке хорошую прибыль, а потом, празднуя в кабаке свой успех, в пьяном угаре продал кому-то свой будущий мир за один рубль. Вернувшись домой, он хвастает жене: мол, я заработал благодаря моему трудолюбию, удачливости и ловкости многие тысячи, а потом, в кабаке, уже совершенно ни за что, добавил к этому еще рубль! Жена спрашивает: что значит «ни за что»? Отвечает: я продал мой будущий мир! Говорит ему жена: иди, найди того, кому продал, упади ему в ноги, заплати ему любые деньги и отмени эту сделку! Я не хочу и не могу жить с мужем, у которого нет будущего мира!

У того торговца прозрение произошло сразу после продажи, а Эсав был доволен и счастлив сорок восемь лет...

В действительности у Эсава все очень просто. Яаков хочет и добивается первородства, служения. Он принимает на себя наасе -- «исполним», то есть бремя многих заповедей и опасностей, и не желает оставлять этого в недостойных руках, -- и действует единственно возможным путем, по своей инициативе, не ожидая защиты и помощи от матери. Эсава же служение, связанное с обязанностями и даже риском для жизни, совершенно не привлекает и не соблазняет. Но когда он слышит от отца о благословениях... В благословениях он видит права, одни лишь права и блага! Причем среди прочих благ -- также нишма без наасе -- «постигнем» без «исполним», то есть высочайшие духовные вершины без великих трудов и жертв! Прав ему хотелось бы побольше, а обязанностей -- поменьше. Принять то и другое органично, как «единый пакет», одно целое, -- Эсав не может. (Хотя ради больших прав может потерпеть некие обязанности, трактуемые им как связанные с первородством, по своему выбору и произволу.) В этом коренное различие между братьями, а в дальнейшем -- между народами, которые от них произошли. У духовных и физических потомков Эсава отношения с Всевышним строятся, в лучшем случае, как «брак по расчету», или как «трудовой договор» наемного работника, в котором оговорены работа и зарплата. И потому сказали мудрецы: еврей, сказавший: «Даю цдаку -- пожертвование, чтобы выжил мой [больной] сын», -- полный праведник. А потомок Эсава, не имеющий основанного на Торе взгляда и отношения к миру и к жизни и делающий, казалось бы, то же самое, -- нет. Почему? Различие между ними проявится, если сын не выживет. Еврей, при всей его скорби по сыну, будет доволен, что исполнил заповедь цдаки, а потомок Эсава сочтет себя обманутым. И то же самое -- в известной агаде о том, как в конце времен все народы попросят для себя одну заповедь, получат ее и построят сукку: если в ней будет жарко, то не просто покинут ее, но и «хлопнут дверью».

Но у евреев другие отношения с Всевышним. Мы -- Его рабы и сыновья. Мы представляем миру иную модель отношений между Творцом и сотворенными.

И потому еврей непонятен для окружающего мира. Мы иррациональны, ибо мотивы наши зачастую непостижимы для окружающих. А если даже постижимы умом, то неприемлемы сердцу.

«Бремена тяжелые, неудобоносимые» -- таким, словами одного русского писателя, окружающие видят бремя нашего служения. Людям же нужно что-то легкое, «удобоносимое». На что-то они соглашаются, но при этом хотят быть и считать себя стоящими на высочайших духовных вершинах. Но еврейская концепция взаимоотношений с Творцом --- для них только помеха.