Возвышенный город — Рабби Даниэль Бергсаз толкует сны — Менахем Герлиц

Рабби Даниэль Бергсаз толкует сны

Лишь около полутора часов прошло с тех пор, как рабби Тувия закрыл глаза. Святой город всё ещё погружён в сон. То тут, то там кричит одинокий петух, а из домов учения доносятся голоса последних прилежных учеников, изучающих Талмуд.

Рабби Симха Полна стучит в дверь дома рабби Тувии и будит его на молитву на рассвете, как заведено у него каждый день. Рабби Тувия просыпается в поту от кошмарных снов, которые неустанно преследовали его во время короткого сна, но тотчас собирается с духом и поднимается с расшатанного стула, на котором дремал с книгой в руках. Вскоре он уже стоит рядом с другом на улице — они направляются в синагогу.

Он завершил свою молитву как обычно, а также урок по мусару, который каждый день проводил вместе с рабби Симхой. Сразу после этого он подошел к троим молящимся, которые все еще находились в синагоге,  попросил их сесть на скамью и принять на себя полномочия бейт-дина (суда) для толкования его снов. Также и спутник рабби Тувия, а именно наш знакомый рабби Симха, был среди этих троих.

Рабби Симха, как уже говорилось, был весел от природы и большую часть дня пребывал в приподнятом настроении. Даже в самых тяжелых обстоятельствах улыбка не сходила с его губ. В такие моменты он напевал хасидскую мелодию, что приносило ему облегчение. Желая теперь хоть немного рассеять нервозность и напряжение своего друга, рабби Тувии, он встал со своего места и шепнул ему на ухо веселым тоном: «Скажи же мне, дорогой мой, какой сон тебе приснился?»

«Какую-то смесь снов видел я, да сохранит нас Милосердный», — ответил рабби Тувия с полной серьезностью, — «так что я сам их не помню. Видел книгу Песнь Песней и, кажется, также книгу Иова и еще всякие вещи…»

«Ах!» — подпрыгнул рабби Симха от восхищения — «Песнь Песней видел?! Ах! Как правы были наши мудрецы благословенной памяти, говорившие (трактат Брахот): “видящий Песнь Песней во сне может ожидать благочестия”, значит, друг мой, еще есть надежда на твое будущее» — остроумно заключает рабби Симха. «Судьба литвака — в один прекрасный день стать хасидом… Это твой сон и это его толкование».

«Нет, нет!» — воскликнул рабби Тувия снова в великом страхе, — «Не книгу Песни Песней я видел, а стихи и отрывки стихов из неё — они поднимались и опускались у меня перед глазами. Например, я увидел стих: “Черна я, но прекрасна”, стих: “Тысяча тебе, Соломон, и двести…”. Я не знаю, что всё это означает».

Рабби Даниэль Бергсаз, самый старший из молящихся в синагоге — о котором говорили, что он знает наизусть все мидраши мудрецов — сидел в тот час на своем постоянном месте с южной стороны, возле шкафа со священными книгами, закутанный в талит и с тфилин на голове. Словно случайно до его ушей донеслась беседа рабби Тувии и рабби Симхи. «Возможно», — вдруг сказал он рабби Тувии, — «тебе намекнули этим на толкование наших мудрецов благословенной памяти стиха “тысяча тебе, Соломон”».

«Какое толкование?» Рабби Тувия приблизился к старцу и наклонился к нему, чтобы яснее услышать его слова.

«Наши мудрецы, благословенной памяти толкуют», — с трудом бормочет рабби Даниэль, девяностолетний и наполовину парализованный, — «”тысяча тебе, Соломон” относится к Нафтали, который изучал Тору в нищете, тогда как “двести стражам” относится к Иссахару, который изучал Тору без страданий… (Шир а-Ширим рабба)»

Старик, который сидел большую часть дня в своем углу в синагоге и вообще редко куда-то выходил, не знал, как глубоко проникли его слова в благородную душу рабби Тувии. Он вовсе не представлял, что его короткие слова пронзили, словно стрела, горячее сердце рабби Тувии. Тот всю ночь не мог сомкнуть глаз и совесть мучила его именно из-за того, что выпало ему на его долю учиться в достатке. Он не знал, что зависть рабби Тувии к ученикам ешивы, которые в нужде изнуряют себя в шатрах Торы, безжалостно терзает его сердце уже несколько недель…

Только этим утром рабби Тувия с большим трудом пытался облегчить свою печаль, сосредоточившись на изучении Торы и молитве — и вот явился тот старик, с которым рабби Тувия ни разу не обменялся ни словом, и нескольким предложениями вновь нарушил его покой. Его наставник, рабби Шмуэль Салант, положил начало, рабби Ицхак Виноград пробудил его мысли на середине пути, а тот старец окончательно довершил за него дело — и духовный мир рабби Тувии все больше погружается во мрак, вся его душа глубоко подавлена.

Трое мужчин, которых он только что провозгласил бейт-дином, и впрямь освободили его от снов, что снились ему в ночи — но кто освободит его от тех грез, которые терзают его наяву? Кто развеет тучи печали, что весь день омрачают ему душу?

Рабби Тувия возвращается из синагоги домой сломленный и измученный. Он спешит по дороге, но мысли его блуждают: с какой целью судьба устроила так, чтобы все эти обстоятельства и события следовали одно за другим? Неужели воля Провидения в том, чтобы я перестал получать пособие от Йоны Табака и довольствовался лишь средствами от ешивы? А может быть, всё это лишь козни дурного начала и искушения, ибо возможно, что я не смогу вынести тяготы нищеты и собственными руками утрачу всё своё знание Торы? Где тот мудрец, который озарит моё помраченное сознание? Где же тот человек, который укажет мне путь?

Рабби Тувия тем временем приближается к своему дому, и вот его маленький сын Азриэль бежит ему навстречу с радостью и вестью на устах: «Пришло письмо от дяди Йоны Табака!» Мальчик, который уже успел много услышать от матери о дяде Йоне, торопит отца: «Пойдём скорее домой, папа, и сам увидишь, какую радость приносит это письмо!»

Письмо Йоны было предельно коротким:

«Торговец, о котором мне стало известно через доктора-иерусалимца, сообщил, что нынешний год — год засухи в Иерусалиме, небеса не дали своих дождей и дороговизна страшная — потому думаю я, что не хватит тебе обычного установленного пособия, которое посылаю тебе на пропитание, поэтому решил отныне удвоить твое содержание, чтобы мог ты продолжать заниматься Торой без забот».

С уважением и благословением, Йона Табак

Лицо Цирл, жены рабби Тувии, засияло, когда она услышала содержание письма, ведь хотя большая часть зимних месяцев уже миновала, до сих пор на землю не упала ни единая капля воды. Засуха свирепствовала во всю, нехватка воды и пищи в городе была ужасающей. Йона Табак попал в цель — думает Цирл, бросая взгляд на серьезное лицо мужа и его недоуменный взор.

Если дети радовались, то и старшие из домочадцев, понявшие, о чем речь, тоже ликовали — а вот лицо рабби Тувии помрачнело. На этот раз его жена уже не могла сдержать свои чувства и потребовала от мужа раз и навсегда раскрыть ей загадку своего уныния. Ответ рабби Тувии был краток: «Я намерен полностью прекратить партнёрство с Йоной Табак!»

«Что случилось вдруг?» — растерянно спросила его жена.

«Я больше не могу! Я не чувствую никакого смысла в этом партнёрстве! Рабби Шмуэль примет меня учеником в ешиву “Древо жизни”, и отныне я буду зарабатывать, как все ученики ешивы!»

«Ты советовался с рабби Шмуэлем по этому поводу? Он велел тебе так поступить? Ведь он сам составил договор, и как же ты можешь нарушить его без его согласия?» — удивилась жена.

Препятствия в решении рабби Тувии

Не успел рабби Тувия ответить на слова своей праведной жены — которая уже одержала победу в первой схватке — как в их дом торопливо вошел рабби Яаков Эйдельман — одинокий человек, служивший постоянным посланником раби Шмуэля. Он передал рабби Тувии срочное приглашение от рабби Шмуэля Саланта: «Раввин ждёт тебя!» — воскликнул рабби Яаков, лицо которого выражало тревожную спешку.

Что же случилось? Дело в том, что Ице Пинскер, водонос из двора синагоги Хурва, отдал своего пятилетнего сына, Исраэлика, в светскую школу доктора Герцберга. То есть, он забрал своего ребенка из «талмуд-Тора» и отдал в школу, запрещенную великими мудрецами Израиля.

Рано утром Ицэ вызвали в дом гаона рабби Шмуэля Саланта для судебного разбирательства. Ицэ, по-видимому, постыдился прийти сам и вместо него явилась его жена, которая фактически была причастна к этому делу и на которой действительно лежала вина. Рабби Шмуэль Салант сидит во главе стола и глаза его опущены к земле. Она, жалкая, стоит поодаль в одном из углов комнаты и ждет приговора. Пожилой раввин требует от неё объяснить причину, которая привела к столь тяжкому поступку. Вместо ответа на вопрос раввина женщина начинает безудержно рыдать и рассказывает рабби Шмуэлю о своих бедах, описывая ему тяжёлое материальное положение, в котором она находится уже долгое время. «Дом мой пуст, дети мои одеты в лохмотья, лица их белы как известь от слабости, а мне ещё нужно платить за обучение. Соседка предложила мне забрать сына из «Талмуд-Торы» и отдать его в школу, где он будет учиться совершенно бесплатно и к тому же его будут кормить три раза в день — утром, днем и вечером. Ему также выдадут там приличную одежду. У меня не было никакого выбора и пришлось согласиться на её предложение».

Рав ее прерывает и строго приказывает: «Повелеваю тебе немедленно забрать сына из школы и только тогда я выслушаю твои слова!» Она покоряется решению, безропотно подчиняется словам раввина и покидает его дом пристыженная.

Но едва она закрыла за собой дверь, раввин велел рабби Яакову немедленно позвать к нему рабби Тувию Флешера. Преданный помощник поспешил исполнить приказ своего наставника и вскоре вернулся с известием, что рабби Тувия прибыл. «Пусть зайдет сейчас же!» — велит рабби Шмуэль. Рабби Тувия входит, и рабби говорит с ним наедине:

«Мне кажется, что если мы не заберем этого пятилетнего мальчика из родительского дома, он быстро собьется с пути. Конечно же, категорически запрещено оставлять мальчика даже на мгновение в руках доктора Герцберга, но и родителям его доверять нельзя — они проявили халатность и в вопросах его материального положения, и особенно в его воспитании».

«Родители мальчика, — продолжает рабби Шмуэль, — слабы характером, заботятся лишь о том, как облегчить себе заработок, а это может довести их даже до того, что они отдадут сына в лапы миссионеров». «Итак, — заключает раввин, — я решил так: ты, рабби Тувия, возьмешь мальчика к себе в дом и усыновишь его. Он будет есть у тебя за столом вместе с твоими детьми. Ты будешь внимательно наблюдать за его поведением, пока он не вырастет и не обретет самостоятельность. До тех пор заботься о нем как о родном сыне, как об одном из своих детей. Ты удостоился этого, дорогой мой, и благословил тебя Всевышний и мудростью, и достатком. Значит, тебе дарована возможность спасти эту плененную душу».

Рабби Шмуэль закончил речь, и тишина воцарилась у него в комнате. Раввин ждёт ответа, а рабби Тувия молчит, погружённый в глубокие размышления. О чём же мог думать рабби Тувия в эту минуту безмолвия? Неужели он откажется от предложения раввина принять мальчика в свой дом и кормить его за своим столом? А может быть, он боится гнева родителей мальчика, известных как людей озлобленных, мстительных и злопамятных?

Нет! Не об этом размышляет рабби Тувия! Рабби Тувия вовсе не боится подобных вещей! Еще в молодости, когда он жил в своем городе, в Минске, он был известен как храбрец, готовый пожертвовать жизнью ради святого дела. Даже перспектива взять на себя бремя содержания мальчика его не пугала, ведь с пропитанием у него, слава Богу, проблем нет. Что ему стоит прокормить и одеть еще одного человека?!

Совсем иная тревога сжимала ему сердце: он только что решил расторгнуть партнерство с Йоной Табаком. Сердце его замирало при мысли о приближающемся счастье — жить под одной крышей со всеми товарищами из ешивы, изучающими Тору  в бедности. Главное — он хотел достичь положения своего друга рабби Симха Полна. И вот неожиданно появилась просьба его наставника, грозящая разрушить все его замыслы. И теперь рабби Тувия не знает, что ему ответить. Открыть ли ему тоску своего сердца — то, что все это время пытался скрыть от него? Как выбраться из этого положения? Рабби Тувия размышляет и колеблется, а рабби Шмуэль смотрит на него своими добрыми глазами и ждет ответа.

«Я пойду спрошу свою жену», — процедил рабби Тувия сквозь зубы после долгого молчания. — «Ведь она хозяйка дома и вся тяжесть ляжет на её плечи…»

«Ну, ну!» — кивнул рабби Шмуэль головой в знак согласия и отпустил его с миром.

Не успел рабби Тувия рассказать жене предложение раввина до конца, как она, с сияющим от радости лицом, принялась его торопить. «Святой, благословен Он, даровал ей возможность исполнить столь великую заповедь. Я полностью согласна! Полностью согласна!» — воскликнула праведная женщина от всего сердца. Повернувшись к мужу, она стала его подгонять: «Иди и скажи раввину, что мы оба согласны на его предложение. Поспеши же, Тувия, к дому раввина, пока заповедь не перехватил кто-нибудь другой. Как же я счастлива! Когда нам удастся привести мальчика в наш дом и воспитать его в традициях Торы и заповедей все дни его жизни… Такая заповедь выпадает не каждый день и давай её не упустим! Только не забудь поблагодарить раввина за то, что он удостоил нас столь великой заповеди!»

Словно звук безмолвного течения подводной реки Шилуах, грызущей каменные утёсы священного города, так грызли слова Цирл сердце рабби Тувии, её мужа. Постепенно его разум начал отступать от первоначального решения разорвать связи с Йоной Табаком. Он начал видеть свой духовный путь в том, чтобы взять мальчика к себе дом, воспитывать его и заботиться обо всех его потребностях. Воодушевленные слова его жены покорили его сердце. Рабби Тувия снова направляется в дом раввина и сообщает ему, что его жена согласна с предложением, готова и полна решимости исполнить его от всего сердца.

«А ты?» — спрашивает раввин, — «Ты тоже согласен?»

Рабби Тувия больше не мог владеть собой, и впервые открыл своему наставнику всё то, что так долго угнетало его и нарушало его покой. Рабби Тувия стоит и излагает свои мысли, подчеркивая перед раввином страстное желание удостоиться изучения Торы в лишениях и великую зависть к товарищам, которые удостоились этого — обстоятельство, которое угнетает его душу и непрестанно терзает его сердце.

Рабби Шмуэль позволил ему высказать все, что лежало у него на сердце. Рабби Тувия говорил долго, умоляюще глядя на пожилого раввина. Каков же правильный путь? Но рабби Шмуэль не отвечает ему. Вместо этого, он встаёт со своего кресла и с трудом переставляя ноги, идет к книжному шкафу в соседней комнате. Он достаёт оттуда древнюю книгу, написанную рукой одного из мудрецов Шклова, жившего четыре столетия назад. Раввин протягивает рабби Тувии тонкую книгу, страницы которой крошатся от времени, и велит ему прочесть предисловие.

Рабби Тувия читает следующие слова:

«И человек, которого Всевышний благословил богатством и имуществом, пусть не пренебрегает ценностью своего богатства и не спешит его растрачивать, ибо не всякое богатство приносит своему хозяину вред. Мудрец, трезво смотрящий на мир, использует свое имущество для дел, приносящих радость Творцу. И мы находим среди праведников древности тех, кто был благословлен богатством и имуществом, но не наслаждались им даже на мизинец. И так сказали мудрецы Талмуда о том, что Рабейну а-Кадош, рабби Иегуда а-Наси, поднял перед кончиной свои десять пальцев к небу и засвидетельствовал, что не наслаждался в этом мире ничем материальным — несмотря на все свое богатство и имущество. Нет большего духовного удовлетворения перед Святым, благословен Он, чем когда человек посвящает всю свою душу и имущество возвышенным целям, таким как спасение душ, забота о нуждах многих и общественных потребностях и тому подобное, и всякий, кто поступает так, готов и подготовлен к жизни в Грядущем мире…»

Рабби Тувия закончил читать эти несколько строк и тотчас понял замысел своего учителя. Он больше не может сопротивляться и упорствовать. Он чувствует, что ему со всех сторон преграждают путь к заветной мечте — заслужить право встать в один ряд с товарищами, увенчанными венцом изучения Торы в бедности. Все врата закрыты и заперты перед ним. Ему не суждено проникнуть в тот великолепный дворец, к которому так тянулась его душа. Он видит, что от всего его замысла осталось разбитое корыто.

Его наставник ведет его совсем не так, как он уже давно думал. Медленно закрывает рабби Тувия тонкую книгу и возвращает её раввину, а слёзы текут у него из глаз.

Мальчика нет!

Долго стояли рабби Тувия и его жена у открытого окна своего дома — того, что выходило на улицу — ожидая появления мальчика у себя дома. Поэтому, когда они издалека увидели, что праведник рабби Лейб Хафец ведет за руку мальчика, лица у них засияли от радости. Они заботились о мальчике с родительской преданностью и исполняли эту возвышенную заповедь с великим воодушевлением. Словно найдя великое сокровище, они радовались возможности, которая им представилась — растить в своем доме чужого ребенка и воспитывать его в духе Торы и заповедей.

Рабби Тувия и его жена поделили между собой заботы о мальчике: она его кормила и ухаживала за ним, а рабби Тувия посвятил себя его воспитанию. Малыш чувствовал себя счастливым у них в доме, и никакой разницы не было видно между ним и остальными детьми. Наоборот: казалось, что Цирл проявляла больше близости и преданности к сыну Ице-водоноса, чем к собственным детям.

Уже на следующий день рабби Тувия привел мальчика в хедер праведника рабби Гирша Данненборга — богобоязненного учителя и мастера своего дела, который жил в районе «Мэйдн» в Старом городе. Каждый день рабби Тувия навещал мальчика в хедере и интересовался его успехами в учебе. С другой стороны, родители мальчика не появлялись ни в доме рабби Тувии, ни в хейдере — странное равнодушие, которое вызывало недоумение у окружающих.

Но счастье продолжалось недолго. Утром в Пурим, после чтения Мегилы, когда мальчик вышел из дома переодетый с серебряным подносом, полным лакомств в подарок мудрецу рабби Шнеуру Залману из Люблина от его благодетеля рабби Тувии — на полпути или в конце пути — мальчик пропал.

Рабби Тувия и его жена сидят в своем доме и с нетерпением ждут возвращения мальчика. Проходит час и два часа, а он все еще не торопится домой. «Возможно» — бормочет жена рабби Тувии, словно говоря сама с собой, — «он задерживается в доме гаона из Люблина, где собираются хасиды, пьют и поют, и веселье царит в его жилище. Конечно, ребёнку хочется остаться там и насладиться радостью дня Пурим — но что, если он заблудился по дороге?»

«Что значит заблудился по дороге?!» — отвечает рабби Тувия — «Ведь каждый Шаббат он ходит со мной в дом рабби из Люблина. Как он мог вдруг забыть дорогу?»

И так прошла большая часть дня, молитва минха тоже прошла, солнце начало клониться к западу. Евреи Иерусалима заняты радостной трапезой праздника Пурим, и только над домом рабби Тувии собрались тёмные тучи. Он и его жена Цирл в крайнем напряжении. Теперь глава семьи решил, что настало время начать поиски. Торопливо он сбегает по ступенькам своего дома. Прежде всего он заходит к раввину из Люблина, но ни раввин, ни домочадцы ничего не знают. Одно они могут сказать с уверенностью — мальчика здесь сегодня вообще не было.

Весть о пропаже сына Ице-водоноса разлетелась по всей общине. Уже вовсю светили звёзды, то тут, то там виднелись группы пьяных — остатки дневного веселья, но весь город словно превратился в пчелиный улей. Различные мнения ходили среди людей, разные прорицатели испытывали удачу — но всё это не помогало облегчить глубокую тревогу рабби Тувия и его жены, переживавших за пропавшего ребёнка. Хотя намерения их были добрыми — они хотели приобщить его к заповедям и отправили его, как обычно отправляют своих собственных детей с пуримскими подарками, — но сплетники шептались друг другу на ухо, что «на самом деле» это случилось у них. Горю рабби Тувии и его жены не было предела. Все домочадцы рабби Тувии с великой поспешностью носились с улицы на улицу в поисках мальчика, но никаких следов не обнаружилось.

Ученики ешивы и ремесленники группами ходили от дома к дому и обыскивали все переулки. Рабби Шимшон «иерусалимский глашатай» уже обошел все улицы города и объявлял о пропавшем мальчике — но безрезультатно. Напряжение в городе все нарастало, однако еще больше росло изумление перед равнодушием «окаменевших» родителей мальчика, Ицэ и его жены. Их поведение в эти часы было таким, словно вся эта история, за короткое время поднявшая бурю во всем городе, их совершенно не касалась. Отец продолжал ходить по своему маршруту, набирая воду и нагружая ведра, а мать стирала белье для соседей. А если кто-нибудь «осмеливался» расспрашивать их о пропавшем ребенке, то получал равнодушные ответы и различные отговорки. Такое поведение родителей порождало разные толки среди людей и подпитывало всевозможные домыслы.

Тем временем дело довели до сведения турецкой полиции. Та мобилизовала полицейских и сыщиков для участия в поисках — но они были ленивыми и безразличными. Они искали, например, в деревне Шилоах и в деревне Лифта, и совершенно не хотели слышать о предположении, что мальчик может находиться как раз в центре города.

А рабби Тувия и его жена скорбят и убиваются от горя.

Продолжение следует. Перевод: рав Б.Набутовский