Что такое настоящая радость?

Итак, у нас вторая глава Коhелет. Что такое радость? Знаете, когда я готовилась к этому уроку, я подумала: мы все очень хотим быть радостными. Если любого человека спросить, мы все к этому стремимся, но почему-то это одна из самых тяжелых вещей. Когда нам говорят «радуйтесь», мы говорим: как это радоваться? С чего бы это вдруг радоваться, ни с того ни с сего?

Так вот, во второй главе Шломо как раз говорит о радости с негативной стороны. Он описывает, как он пробовал радоваться и как у него это не совсем получалось. Вся эта вторая глава как раз о том, что у него ничего в этом не получилось. Дальше, в других главах, он будет говорить, что главная вещь в этом мире не зависит от того, есть у человека что-то или нет, — главное просто радоваться. А во второй главе он как раз говорит от противного: о том, что он хотел радоваться, и как у него ничего не получалось, — как если у человека есть деньги, есть все удовольствия, и все равно нет радости.

Итак, вторая глава, ее цель — радость, и он говорит о том, насколько трудно ее достичь. Радость — это не то, что достигается за счет каких-то внешних, физических вещей, она может прийти только изнутри. И обычно именно тогда, когда человек начинает понимать, что весь внешний мир не приводит его к радости, приходит понимание, что радость — только изнутри.

Мне кажется, на русском тоже есть такая сказка — про рубашку радостного человека: какой-то царь заболел, и ему сказали, что если он наденет рубашку человека, который по-настоящему радуется, он вылечится. Вы слышали такую сказку? У рабби Нахмана из Бреслева, как вы знаете, тоже есть свои сказки, — он, бывало, брал нееврейские сказки и делал их кошерными, немного менял. И вот у него тоже есть похожая сказка: жил царь, который хотел понять, кто в его царстве по-настоящему рад. Он спросил министров, спросил богатых людей — все ему сказали: нет, никто из нас не рад.

Вторая глава, первый стих: «Я сказал в сердце моем...» Шломо говорит: «Я решил испытать сердце мое радостью, и увидеть, что хорошо; но и это оказалось суетой». «Hевель» — это своего рода пустота, помните, мы говорили про пар: получаешь на мгновение какую-то радость, а потом остается пустота, — как второй сын Адама и Хавы, от которого ничего не осталось. «И сказал я о смехе: глупость, а о радости: что она дает?» Он как бы обмазался этой радостью — чтобы посмотреть, что она такое, что она делает.

И он говорит: «Вздумал я в сердце моем услаждать вином тело мое и, между тем как сердце мое руководилось мудростью, придержаться и глупости, доколе не увижу, что хорошо для сынов человеческих. Я предпринял большие дела: построил себе дома, посадил себе виноградники, устроил себе сады и рощи и насадил в них всякие плодовитые дерева; сделал себе водоемы для орошения из них рощей, произращающих деревья; приобрел себе рабов и рабынь, и домочадцы были у меня; также крупного и мелкого скота было у меня больше, нежели у всех, бывших прежде меня в Иерусалиме; собрал себе серебра и золота, и драгоценностей от царей и областей; завел у себя певцов и певиц и все, что услаждает сынов человеческих. И сделался я великим и богатым больше всех, бывших прежде меня в Иерусалиме».

И дальше — я тут перескакиваю через один стих: «Чего бы глаза мои ни пожелали, я не отказывал им, не возбранял сердцу моему никакого веселья, потому что сердце мое радовалось во всех трудах моих, и это было моею долею от всех трудов моих». То есть когда сердце радуется — это единственное, что человек по-настоящему получает от всей своей работы. Все остальные удовольствия сами по себе — ничто. Может быть, они что-то тебе дают, приносят какую-то вещь, но если это не приносит радости, — это вообще ничего не стоит.

И дальше он пишет, в одном из стихов, который я тоже разберу: «Человеку, который добр пред лицом Его, Он дает мудрость и знание, и радость; а грешнику дает заботу собирать и копить, чтобы потом отдать доброму пред лицом Божиим». То есть есть люди, которые собирают, делают, — но у них от этого нет радости.

Теперь вернусь к сказке рабби Нахмана. Царь ищет, кто же радуется. Он спрашивает министров, спрашивает богатых людей, и все ему говорят: никто из нас не рад. И вдруг он видит какой-то дом — сломанный, покосившийся, крыша почти совсем провисла, — а из него льется свет. Он туда заходит и видит человека, который сидит, ест, пьет. Он спрашивает: «Ты рад?» — «Я очень рад». — «А чем ты занимаешься?» — «Я ничего особенного не умею, я только умею брать сломанные вещи и чинить их».

Так вот, есть понятие «создавать» и есть понятие «исправлять». Исправлять — вещь очень тяжелая, потому что исправляешь то, что сделал кто-то другой, и когда мы исправляем чужую работу, у нас нет ощущения, что мы что-то создали от начала до конца, — а именно в этом ощущение полноты. Даже когда человек делает что-то очень тяжелое, но чужое, это переживается иначе.

Царь, конечно, был переодет, и никто не узнал в нем царя. А назавтра царь объявляет: «Отныне никому не позволено ничего никому чинить. Если у кого-то сломан какой-то предмет — никто не имеет права его чинить». И царь думает: что же теперь будет с этим человеком? Вечером он снова идет туда и снова видит: из этого дома музыка, песни, свет. Заходит — на столе еда, горит свет. Он снова с ним разговаривает, и тот ему говорит: «Знаешь, произошла очень странная вещь. Я всегда зарабатывал тем, что чинил людям вещи, вышел сегодня на базар, предлагал кому-то что-то починить, а все отказываются: нет, царь запретил. Я не знал, что делать, чем заработать. И тут я увидел какую-то старушку, которая тащила с базара тяжелую ношу. Я подбежал и спросил: можно вам помочь? Помог ей, она мне что-то дала. Потом увидел еще кого-то, кто что-то тащил, — тоже помог. Так я и заработал на сегодня. И вот видишь: на эти деньги у меня еда, и я рад».

Видите — он ничего не делает сам, он помогает другим, и это тоже непростая вещь: для этого нужен человек без высокомерия. Ведь когда в нас есть высокомерие, мы не можем так радоваться — помогать другому, а не делать свою работу.

И тогда царь объявляет на следующий день: запрещено кому-либо кому-либо помогать. Вечером он снова приходит к этому дому и думает: ну а теперь откуда у него возьмутся деньги? И снова видит: музыка, свет, еда. Разговаривает с этим человеком, и тот говорит: «Знаете, снова произошла странная вещь. Вышел на базар, хотел, как обычно, кому-то помочь, — а мне снова сказали: нет, никому нельзя помогать. Я не знал, что делать. Тогда я решил пойти в армию. В армии мне дали меч, я решила этот меч продать. И на эти деньги я вот справил себе и еду, и освящение дома [ханукат а-байт], — вот я и рад».

А царь спрашивает его: «А что же ты будешь делать дальше? Ты же теперь военный, тебе нужен меч». — «А, не переживай, — говорит тот, — я взял кусок дерева и сделал себе деревянный меч».

А на следующий день царь созывает всю армию и объявляет: «Есть тут один, кому положена смертная казнь, и его нужно казнить». И указывает как раз на этого солдата, который продал свой меч, и говорит ему: «Ты должен казнить этого преступника». И тогда этот человек, который всегда радовался, — а он совсем не узнал в этом переодетом человеке царя, — говорит ему: «Знаешь, дорогой государь, если этому человеку действительно положена смертная казнь, я вытащу меч, и он окажется железным. А если этому человеку смертная казнь не положена, я вытащу этот меч, и он окажется деревянным». И вытаскивает меч — и, конечно, меч деревянный, потому что свой железный меч он продал.

Я не буду сейчас углубляться в более глубокие объяснения этой сказки, но, в сущности, эта сказка — про Давида. А мы ведь сейчас читаем Коhелет — про Шломо. Так вот, жизнь Давида была такой, что Всевышний все время посылал ему испытания, и жизнь Шломо тоже была очень непростой. И вопрос, который мы должны понять и для своей жизни: все наши испытания важны не только тем, выдерживаем мы их или нет, но и тем, как мы их выдерживаем — с озлоблением или же можем пережить все это и сохранить в этом процессе радость.

И вот это, в какой-то мере, и есть наша главная роль в этой жизни — разница между уровнем нашей просто человечности и уровнем нашей духовности состоит в том, насколько мы способны переживать все наши испытания не с горечью, не с ощущением страдания, а, если получится это пережить, — с ощущением радости. Кто-то однажды сказал мне [о своем отце]: я всегда видела своего отца, который относился ко Всевышнему как к своему тренеру, а к себе — как к спортсмену. И когда тренер дает спортсмену очень тяжелое упражнение, настоящий спортсмен не начинает говорить: «Ой, какой ужас, что ты мне дал». Наоборот, он видит в этом, во-первых, вызов, а во-вторых, видит в этом уверенность тренера в том, что он понимает: этот спортсмен способен выдержать такое тяжелое задание. И это дает ему и радость, и уверенность в себе.