Глава «Ваигаш»

Три главы — Вайешев, Микец, Ваигаш — взаимосвязаны историей продажи Йосефа, и прошлая глава закончилась на самом напряженном моменте: Йосеф велел своему слуге подкинуть кубок в мешок Биньямина, а затем послал за братьями, и когда их догнали, стали искать и нашли, — и на этом заканчивается разговор Йосефа с братьями, которые говорят: не может быть такого, чтобы мы это сделали.

Теперь начинается наша глава. Биньямина хотят забрать в рабство. Братья говорят: значит, мы все будем рабами? Йосеф отвечает: нет — только тот, у кого нашли кубок, пусть будет рабом, а остальные идите спокойно к вашему отцу. И тут Йегуда с этим не соглашается и подходит к Йосефу.

Мидраш говорит, что у слова «ва-игаш», «подошел», есть несколько значений: есть «подошел» в смысле войны, есть «подошел» в смысле примирения, есть и другие смыслы. И Тора приводит нам, как именно Йегуда обратился к Йосефу: «Пожалуйста, господин мой, позволь рабу твоему сказать слово в уши господина моего, и пусть не разгорится гнев твой на раба твоего, — ведь ты как фараон, и в глазах моих ты как фараон». То есть видно, что говорил он очень осторожно, чтобы, не дай Бог, не разгневать его.

Есть простое понимание того, что он говорит, а есть — то, что между строк. По простому смыслу он просит милости: отец не хотел его, Биньямина, отпускать, боялся, что в дороге случится беда, — ведь его мать умерла в дороге, — папа никак не хотел его отпускать. Давайте прочитаем, как это написано в Торе, а потом будем разбирать.

«Господин спросил у рабов твоих: есть ли у вас отец или брат?» И тут сразу вопрос: к чему вообще такой вопрос — есть отец или брат или нет? Разве мы пришли для того, чтобы породниться с тобой? Мы пришли купить зерно, скажи, сколько нужно заплатить, — и на этом бы разговор кончился. Но мы все-таки ответили: есть у нас отец, и есть ребенок его старости, младший, — хотя этому «младшему» уже было тридцать, а то и тридцать один год. Его родной брат — единственный, кто остался у него от той же матери, — умер, а его самого отец очень любит.

Тут Йегуда говорит, что брат «умер», хотя на самом деле знает, что тот пропал, — просто боится: если сказать «пропал», то потребуют «раз пропал — приведите его», как потребовали привести Биньямина. Поэтому он и говорит «умер» — про того, кого точно не приведешь.

«И сказал ты рабам твоим: приведите его ко мне, я положу на него глаз». Мы же ответили господину: мальчик не может оставить отца, — если оставит, отец может умереть. А ты сказал: если брат ваш меньший не придет с вами, не увидите больше лица моего. Мы передали это твоему рабу, отцу нашему, и он сказал: пойдите, купите нам немного пищи. А мы сказали: не можем пойти; если брат наш меньший с нами — пойдем, а если нет — не пойдем, потому что не можем видеть лица этого человека без нашего меньшего брата. Отец не хотел отпускать и сказал нам: вы знаете, что двоих родила мне жена моя.

Обратите внимание, кто это говорит, — это ведь сын Леи. И он говорит: одного сын мой ушел от меня, и я сказал, что он точно растерзан, и не видел я его с тех пор. Если и этого возьмете от меня и случится с ним беда, то сведете седину мою в скорби. А теперь, если приду я к рабу твоему, отцу моему, и не будет с нами мальчика, — душа его с ним связана, — то, увидев, что мальчика нет, он умрет, и сведут твои рабы седину раба твоего, отца нашего, в скорби в могилу.

По простому смыслу, он говорит: за виновного не должен страдать невиновный. Допустим, кубок украл он — но отец-то, Яаков, ни в чем не виновен, — а из-за того, что Биньямина оставят в рабстве, отец может умереть от переживаний. И что же Йегуда предлагает? Он предлагает: возьми меня в рабство вместо Биньямина.

Это простой перевод того, что он говорит. Но между строк здесь есть и другое: Йегуда как бы намекает — вы спросили меня, есть ли у нас отец или брат, спросили это, а зачем? Разве мы пришли к вам, чтобы породниться? А потом вы к нам прицепились и потребовали привести Биньямина, сказав: не увидите моего лица, если его не будет. И мы были вынуждены — из-за этого — нажать на отца, упросить его, и он согласился. Но во всем этом что-то нечисто. Что-то здесь заранее закручено: спросили, есть ли отец или брат, потребовали привезти брата, потом нашли у него кубок — как будто нарочно подкинули. Дело здесь нечисто, — это то, что он говорит между строк, хотя прямым текстом этого не произносит.

И дальше он как бы говорит: а ты спросишь — что ты кричишь больше всех, ты ведь не старший брат, почему говоришь за всех? А потому, что я поручился за мальчика перед отцом: если я не приведу его к тебе, то буду виновен перед отцом во все дни. Раз я дал такое поручительство, я и должен поступать так, как поступаю сейчас: прошу, чтобы я сам стал рабом вместо мальчика, а мальчик пусть поднимется обратно с братьями.

Послушай, — продолжает он, — во всем я его учу: и воевать я умею лучше, и любое дело я умею лучше, и в услужении я тоже лучше него. Если ты подозреваешь, что я хочу подстроить побег, — то нет, дело не в этом, а в том, что я не могу вернуться к отцу без мальчика: не могу видеть той беды, что случится с отцом, когда он его встретит. Мне легче быть рабом в Египте, чем видеть переживания отца.

Это, другими словами, то, что он сказал, — и, по-видимому, не только это. Мидраш говорит, что Йегуда очень кипел и грозил: возьму меч и буду убивать, — начну с тебя и закончу фараоном. А по другому мнению — начну с фараона и закончу тобой; мол, до фараона еще есть время дойти, а тут медлить нельзя. Мидраш говорит, что, когда Йегуда так кипел, у него от гнева поднимались волосы, разрывалась на нем одежда.

И вот тогда Йосеф увидел, что дальше так продолжаться не может, и понял, что должен признаться. Мидраш говорит, что чем сильнее кипел Йегуда, тем спокойнее становилось Йосефу — он видел, насколько самоотверженно Йегуда борется за брата, и понимал: значит, Йегуда осознал свою ошибку, когда меня продавали, — вот как он теперь самоотверженно защищает моего брата, сына моей матери, Биньямина. И братья тоже это видели — насколько Йегуда борется за Биньямина.

Но Йосеф не мог больше сдерживаться перед всеми, кто стоял вокруг, — и потому приказал, чтобы все вышли, чтобы никого постороннего с ним не осталось: он не хотел, чтобы братья устыдились перед чужими людьми. Йосеф поднял голос и заплакал так, что услышали в Египте, услышали в доме фараона. И Йосеф сказал братьям, кто он. А братья не могли ему ответить — от растерянности перед ним.