Кому принадлежит пещера Махпела и как понимать что Яаков не умер?

Мы продолжаем, и сейчас начинается рассказ о том, что происходит после того, как Яаков благословил своих сыновей перед смертью. Начинается описание смерти Яакова, и вопрос, что вообще значит «смерть Яакова», — большой вопрос. Посмотрим, что говорит здесь текст.

В Торе сказано о Яакове: «нээсаф эль амав» — дословно что-то вроде «я присоединяюсь», «меня забирают» к моему народу. Здесь есть какой-то смысловой поворот, который сложно точно передать по-русски: в одних переводах — «приобщусь к народу моему», в комментариях — «меня вводят», «меня куда-то вводят». Корень этого слова означает «собирать», «брать к себе» — как когда человек собирает вещи и несёт их домой. Мы сейчас остановимся и попробуем объяснить это понятие: куда именно его забрали, то есть его душа присоединилась к какому-то определённому месту.

Раши говорит, что душа собирается, хранится в определённом отведённом для неё месте — у праведников одно место, у злодеев другое, и так далее. В принципе, об этом можно говорить много: когда описывают, где оказывается душа после смерти, говорят много неоднозначных вещей — не потому, что здесь есть противоречие, а потому что это духовные понятия, на которые можно смотреть с разных точек зрения. Поэтому когда мы говорим про Гейном, про Ган Эден — что это такое? Ган Эден — это рай, но у каждого свой рай, как он себе его представляет: кто-то думает, что там поют птички, в исламе, скажем, говорят о семидесяти двух девственницах. У каждого — своё представление.

Но на самом деле идея места, где это всё происходит, — она о духовной реальности, а не о телесной, и поэтому слово «место» здесь условно: в наших понятиях там нет места как такового, просто мы пользуемся этим словом, хотя на самом деле имеется в виду уровень. Каждая душа человека, когда приходит в следующий мир, на самом деле приходит в настоящую жизнь.

Мы уже говорили: когда Адам получил смертное наказание, в чём оно проявлялось? Не в том, что он умер через девятьсот тридцать лет, а в том, что он вошёл в этот мир, — наказание он получил сразу, в момент, когда Всевышний ему это сказал, а не спустя девятьсот тридцать лет. Потому что этот мир — мир смерти, и войти в него и значило умереть. Вообще, если смотреть в глубоких книгах, понятие смерти — это переход с одного уровня на другой, из одной реальности в другую, сверху вниз. Но мы смотрим на это наоборот, снизу вверх: когда человек приходит в этот мир, мы называем это рождением и радуемся, а когда уходит из этого мира — называем это смертью, это для нас горе, траур. А с точки зрения духовного мира, с точки зрения Адама, войти в этот мир и было смертью: спуститься на уровень, выйти из мира, где всё открыто, в мир, где почти всё закрыто, — это и есть смерть.

Когда мы говорим, что человек умер, — вот его нет, он ничего не знает, не видит, не понимает, — в каком-то смысле это как раз обратная идея: человек выходит из мира духовного, где ему всё открыто, в наш мир, в телесность, где почти всё закрыто. Это и называется смертью. А когда Адам через девятьсот тридцать лет умер уже в нашем мире, — на самом деле это было оживление: он вернулся в то состояние, в котором был до того, как попал в этот мир, — там место жизни, а здесь место смерти. Просто мы смотрим на всё наоборот, потому что живём в перевёрнутом мире: то, что мы называем смертью, — на самом деле жизнь, а то, что называем жизнью, — на самом деле смерть.

Говорится, что на самом деле человек должен был бы плакать, когда рождается, — потому что не знает, что его ждёт, — и радоваться, когда умирает, потому что уходит в лучший мир. Но у нас всё наоборот, потому что мы воспринимаем этот мир как настоящий. С другой стороны, когда человек приходит в наш мир, мы встречаем его и радуемся, а когда уходит — мы прощаемся с ним и потому плачем: это тоже по-своему естественно. Но в принципе человек уходит в лучший мир — просто для нас понятие настоящей жизни «там» трудно осознать, потому что мы живём только в нашей реальности и не осознаём ту.

Спроси человека, что такое жизнь, — он скажет: дышать, веселиться, купаться в море, путешествовать, наслаждаться. Мы не понимаем, что такое жизнь без этого, потому что в этом мире человек может делать и хорошее, и плохое — он специально помещён сюда ради этого выбора, добра и зла, — и это мы называем жизнью. Это и есть свобода выбора: человек хочет свободы, делает то, что хочет. Но этот мир — время, отведённое на определённую работу: выбирать хорошее вместо плохого. А когда человек выходит из этого мира, там уже нет ни свободы выбора, ни этой работы.

Мне вспоминается: одна молодая девушка когда-то говорила, глядя в зеркало: вот когда будет оживление мёртвых — если у меня будут такие же волосы и такие же глаза, тогда я пойму, что это я, а если нет — то это уже как будто не я. То есть человек отождествляет себя со своей внешностью: это тело — это я. Здесь то же самое: человек считает, что жизнь — это то, что я делаю, а когда выходишь из этого мира и там уже нечего делать в смысле выбора между добром и злом, — человеку, который в этом мире жил только ради наслаждений, там действительно нечего делать.

Человек приходит туда со всеми своими телесными желаниями этого мира — он к ним привязан, и без них не может, а взять их с собой ему нечем: скажем, ему хочется вкусно поесть, но там нет не только самой еды, — там нет зубов, чтобы жевать, и нет горла, чтобы глотать. И это, по сути, и есть Гейном: человек приходит туда со всеми желаниями этого мира, но удовлетворить их не может, и мечется, как это называют, «из конца мира в конец», в поисках того, чего хочет, но не находит. Это, конечно, уже аллегория, а не физическое понятие. Один из уровней такого мучения называют «каф а-кела» — дословно «праща»: камень летит из одного конца в другой, — то есть человек в вечном поиске того, чего нет.

Но есть и другая, настоящая жизнь — и здесь, в этом мире, мы должны научиться её как-то для себя оценивать. Мы просто привыкли жить телесной жизнью и не знаем, что такое жизнь нетелесная. Когда человек изучает, постигает мудрость, в этот момент он как бы прикасается к этой другой, настоящей жизни: жить по-настоящему — значит постигать. Мы уже говорили, что такое душа человека: по сути, это мир его мысли на всех уровнях — есть мысль на уровне стремления к постижению, есть мысль на уровне эмоций, и есть духовность на уровне телесных ощущений: боль мы ощущаем не в клетках тела, которые сами по себе ничего не чувствуют, а в душе. Всё это — разные уровни мира мысли, и это и есть человек: здесь, в этом мире, у него есть ещё и тело, посредством которого он может действовать, но там, в следующем мире, такого тела уже нет — хотя мы ещё коснёмся этого вопроса отдельно.

А что такое жизнь мысли? Бывало ли с вами, что вы оставались наедине со своими мыслями? Есть люди, которые только и ждут возможности, чтобы их оставили в покое и они могли погрузиться в свои мысли, — и не в пустые фантазии, а в мир знания, постижения, забывая при этом обо всём вокруг. Человек сидит, учит сложную вещь — и порой настолько погружается, что забывает про весь мир вокруг себя. Вот тут и начинается настоящая жизнь — та, о которой мы говорим и которую нам трудно оценить, потому что мы не знаем, что это такое, — разве что у тех немногих, кто хоть немного это чувствует и осознаёт. У многих людей есть хоть какое-то соприкосновение с этим, но не осознание. У нас тоже есть здесь, в этом мире, какой-то мир мысли, только очень ограниченный — ограниченный телесностью: голова болит — не могу ни о чём подумать, мозг не работает, устал — не вижу, не слышу, с трудом иногда получается войти в какую-то идею.