Особенности иврита как святого языка

Итак, ещё раз добрый вечер. Сегодня наша тема — иврит в «Кузари». Напомню, о чём шла речь, потому что мы давно не встречались. В «Кузари» приводится мнение, что иврит — язык, отставший от жизни: словарный запас у него маленький, нет терминов для того, что изменилось в жизни, и так далее. Сейчас мы ещё раз прочитаем немного из того, что на эту тему говорит мудрец.

Сказал Кузари: «Разве еврейский язык чем-нибудь лучше арабского? Последний кажется совершеннее и богаче возможностями. В этом можно убедиться».

Ответил Хавер: «С языком случилось то же, что и с теми, кто на нём говорил: он обеднел и потерял своё своеобразие, так как немногие им пользуются».

Я не хочу сейчас заново читать весь этот отрывок — мы его уже разбирали, это 68-й параграф. Просто быстро повторю введение. Во-первых, он говорит, что это язык, на котором был сотворён мир. Во-вторых, что это божественный язык, так как у каждого слова есть свой внутренний смысл, который передаётся, — как мы уже тогда говорили. Сказал Кузари: скажем, «Адам» — от «адама», земля, а «Каин» — от «кана», приобрёл, и так далее.

— Вопрос: это только он так считает, или всё это поколение так считало?

Я думаю, что это воспринималось как нечто само собой разумеющееся: арабский был очень литературным, богатым языком, на нём писалась поэзия, о которой Кузари ещё будет говорить, — мы сейчас будем это читать. Естественно, поскольку это язык более поздний, у него более богатый словарный запас и так далее. То есть иврит воспринимался как язык молитвы и учёбы.

С вашего позволения, я хочу сказать тут две вещи, раз уж мы заговорили про иврит. Иврит Танаха — это вообще не тот иврит, которым пользовались позже. Тот язык, который «оживил», в кавычках, Бен-Йегуда, — это язык Мишны. Это не сфат кодеш в чистом виде: мы сейчас не говорим о сфат кодеш, потому что в нём полным-полно жаргонных слов. Но дело не в этом. Иврит, безусловно, был сфат кодеш, но тут есть два этапа. Есть язык Танаха, а есть язык Мишны, и это два разных языка. Язык Мишны включает в себя термины, которых нет в языке Танаха, у него другая грамматика. Например, никто из нас сегодня не говорит «вайомер» — мы говорим «амар», это самый простой пример. Этот оборотный «вав», который превращает будущее время в прошедшее, сегодня не используется.

С другой стороны, как он здесь говорит, — не помню, успели мы это обсудить в прошлый раз или нет, — в языке Танаха были все необходимые названия, чтобы объяснить все понятия, связанные с авода и Бейт а-Микдашем, с культом в Храме. Были в нём все названия зверей, растений и так далее. Это был язык, на котором говорили пророки. И, дорогие женщины, когда читаешь сегодня Йешаяу и Ирмияу, слёзы текут просто от восхищения поэзией этого языка — не перевода, а когда читаешь в подлиннике. Но никто со мной не будет спорить, что это другая грамматика и другой словарный запас.

Теперь то, что он говорит ещё: есть три очень близких друг другу семитских языка — иврит, арамейский и арабский. У них много общих правил, общая грамматика, много общих корней и так далее. Мы все знаем, что самым распространённым языком уже в Земле Израиля был арамейский, а не иврит, — это был разговорный язык простых людей. Вот вам самый простой пример: сегодня, когда доходим в Агаде до одного отрывка, «Га лахма анья», — мы его хуже понимаем. А почему этот отрывок мы говорим по-арамейски? Потому что его должны были понимать и простолюдины, поэтому и перешли на арамейский. Но он, правда, очень красиво объясняет и утверждает, что ивриту вполне хватало слов, чтобы выразить все необходимые понятия, мысли и так далее.

И на этом мы переходим к следующему отрывку, это 132-й параграф. Сказал Кузари: «Таким или подобным образом ты можешь только подтвердить совершенство еврейского языка», — я бы сказала, что в ивритском тексте тут не «совершенство», а то, что иврит равен другим языкам, не хуже их. «Но в чём же его абсолютное превосходство? Ведь другие языки, сочинённые в метрически стройных стихах, предназначены для пения».

Мы сегодня гораздо меньше занимаемся поэзией вообще — наше поколение, скажем так, отдалилось от увлечения поэзией. Но я думаю, что все неплохо помнят фразу из «Евгения Онегина»: «Не мог он ямба от хорея, как мы ни бились, отличить». То есть это какой-то размер стихов. Тогда, особенно на арабском, было принято писать стихи в определённом размере, чтобы они подходили для пения, и стихи были частью развлечения публики. Это было принято и у евреев, и у арабов. Ещё в начале этого века были еврейские общины в арабских странах, где в шаббат было принято собираться, рассаживаться по пиютим и петь стихи, а вся публика — вместе с ними.

На что отвечает ему мудрец: «Для меня совершенно очевидно, что пению не нужна метрика», — я бы здесь выбрала слово «размер стиха». «На одну и ту же мелодию можно петь и короткий стих, и длинный». Например, короткое «Оду ла-Шем ки тов» и длинное «Ле-осэ нифлаот гдолот левадо, ки ле-олам хасдо» — это ведь тоже напевалось. «Только иногда — в тех песнях, в которых музыка следует за грамматической конструкцией, на рифмованную поэзию, в которой столь важно искусственное построение, обращали особое внимание, так как предпочтение отдавали более высокому совершенству».

В «Кузари» говорится, что автор не считает построение стихов по размеру чем-то возвышенным и духовным: есть более высокие духовные цели, а это как раз загоняет в определённые рамки. Совершенно верно. И когда я разбирала это с сыном, он показал мне один пиют и сказал: посмотри, как иногда приходится искажать смысл фразы, чтобы она попала в нужную стихотворную форму. То есть, конечно, поэты создавали гениальные по содержанию вещи, но если бы не было этого строгого соблюдения формы, содержание, может быть, выигрывало бы, а не проигрывало. И это идея Хавера. Кузари спрашивает: а какому более высокому совершенству?

Теперь, женщины, ради этой фразы — я не люблю переводы этого места, поэтому я просто принесла книгу на иврите и зачитаю вам так, как здесь написано: «Потому что цель языка — передать мысль, которая проснулась в сердце говорящего, тому, кто её слушает. Так вот, эта цель возможна только при непосредственном общении, ибо сказанное сильнее воздействует, чем написанное». Из речения: «лильмод ми-пи софрим ве-ло ми-пи сфарим» — учиться из уст учащих, а не из писаний. «Уста» здесь, кстати, лишнее слово. «И тут на помощь приходит пауза или непрерывность речи там, где темы связаны, повышение и понижение голоса, движение глаз и бровей, показывающих удивление, вопрос, намёк, надежду, страх и мольбу». Короче, то, что он говорит, — что язык тела говорит больше, чем слова. Такая мимика помогает избежать чересчур длинной речи.

Если я скажу с совершенно равнодушным лицом: «Я сейчас ужасно сержусь, потому что то, что вы сказали, мне кажется совершенно неверным»…