Уход за больными родителями: ответственность взрослых детей

Добрый вечер, дорогие женщины, всем ещё раз. Это в заслугу лэ-илуй нишмат Маши, Муси, дочери Вольфа, и пожелание успехов для Иры, дочери Иды. Можно я тоже посвящу урок своей маме — Риве Бадгиш? Пусть это тоже будет лэ-илуй нишмат. И то, что вы решили организовать этот урок, — это великий зхут для вашей мамы. А теперь позвольте мне не согласиться с вами, Галит, и сказать вам, дорогие женщины: к этому невозможно подготовиться. Хотя Галит абсолютно права — говорить на эту тему, не плача, очень-очень тяжело.

Я начну, пожалуй, с рассказа, который прочитала, ещё когда была девушкой. Не помню, кто автор, не помню, как рассказ начинается, но тогда он меня жутко напугал — что-то вроде антиутопии, о том, как вдруг в роддоме рождается старик и как он молодеет: вместо того чтобы жизнь развивалась от детства к юности и так далее, — наоборот, из глубокой старости он становится менее старым, пожилым человеком, потом зрелым мужчиной, потом молодым, потом подростком, потом ребёнком, потом младенцем — и умирает. Помню, что эта история меня жутко напугала — настолько это было противоестественно, что мало что из прочитанного в молодости так врезалось в память.

Так вот, к сожалению, нечто похожее очень часто происходит на последнем этапе жизни. Замечательные люди, наши родители, которые были для нас авторитетом, опорой, — здесь, на Толдот, есть история о моей маме, которую я рассказывала на одном из уроков: она для меня была эталоном, это не женщина, а королева, — и вдруг они превращаются в абсолютно беспомощного, маленького ребёнка, за которым нужно следить, ухаживать, заботиться. Разница между таким родителем и маленьким ребёнком была хорошо сформулирована моей подругой, которая с горечью сказала: любят говорить, что одна мама может позаботиться о десяти детях, а десять детей не могут позаботиться об одной маме. Так вот, говорит она, когда у меня были маленькие дети, я могла прикрикнуть, могла наказать, могла заставить. А сейчас, когда моя мама отказывается принимать необходимые ей лекарства из-за такого вот болезненного упрямства, я ничего не могу сделать: я не могу, не дай Бог, накричать, не могу заставить. Можно, конечно, сказать, что дети не могут вернуть родителям всё то же самое. А как это сделать? Давайте поговорим об этом.

Во-первых, самое тяжёлое в этом, как сказала Галит, — вообще понять, что происходит. Потому что деменция не начинается сразу, когда человек вдруг превращается в маленького, капризного, упрямого ребёнка. Сперва он только забывает какие-то вещи. Или мы вдруг видим у человека какую-то странную реакцию, какое-то неадекватное поведение, а потом он спохватывается, иногда извиняется, иногда говорит: не знаю, что это мне вдруг пришло в голову.

Я помню один случай: мы были в гостях у моего племянника, на другом конце Иерусалима от маминой квартиры. У нас была квартира, где мы ночевали — муж, я и мама, которая была с нами. И вот посреди трапезы мама мне говорит: слушай, я устала, не хочу идти в эту квартиру, пойдём лучше ко мне домой. Я в первый момент растерялась и говорю: мамочка, до твоего дома очень далеко, почти час идти. «Ничего, дойдём потихонечку», — отвечает она. В общем, я уже не помню, как мне удалось уговорить её вернуться в ту квартиру, где мы остановились. А утром мама мне говорит: слушай, даже не знаю, что на меня вчера нашло, как вообще такая странная идея могла прийти мне в голову.

И ты смотришь и тоже не понимаешь: вот она сейчас говорит так разумно, так здраво, с ней так интересно, — и вдруг происходит что-то подобное. И ещё особенно болезненно, когда человек, который всегда так ценил то, что ты для него делаешь, вдруг начинает раздражаться, злиться, обесценивать то, что ты делаешь. Это настолько на него не похоже, что потом ходишь и плачешь, переживаешь из-за этого. И это так больно.

Честно скажу: был случай, когда нам пришлось вызвать к маме врача на дом. Было понятно, что её состояние ухудшилось из-за того, что она неделю бойкотировала лекарства, — а я тогда не жила с мамой. И я говорю врачу со страшным раздражением: ну сколько же можно разговаривать на эту тему! А врач смотрит на меня и говорит: чего вы хотите? Вы что, не понимаете, что у неё деменция? Слушайте, с одной стороны, это было как пощёчина, страшная. А с другой стороны — слава Богу, наконец всё встало на свои места. Приходит понимание: да, это деменция, болезнь Альцгеймера, — ведь и при тяжёлой физической болезни тоже обычно происходят ментальные изменения. И вот оно — с одной стороны, это страшно, это разрывает душу болью, а с другой стороны, становится понятно, что мы оказались в совершенно другой ситуации: моя замечательная мама, королева и опора, больше не королева и не опора. Теперь опорой должны быть я и мои братья — конечно, там, где в семье несколько детей. Это очень тяжело понять и принять.

И тогда начинается разговор о том, как же нам относиться к нашим родителям в такой ситуации. Во-первых, есть замечательная организация, которую вы не раз от меня слышали, — Махон Пуа, центр, который помогает религиозным парам с проблемами репродуктивного лечения. Но глава этого учреждения, рав Менахем Бурштейн, шлита, никогда в жизни не останавливался на достигнутом, и там уже несколько лет есть отделение — по-моему, оно называется «Кдушат хаим», «святость жизни», если я не ошибаюсь, — где можно посоветоваться о многом, если вы говорите на иврите или на английском. И я теперь уже не для себя, а по работе не раз слушаю их лекции. И была там замечательная фраза одного из раввинов об отношении к родителям в таком состоянии. Он сказал: «Бэ-арон а-брит, в святом ковчеге, рядом со скрижалями завета, лухот а-брит, лежали и первые, разбитые скрижали. Их святость была такова, что они находились в самом святом месте Храма, несмотря на то что были разбиты. Наши родители в таком состоянии — это разбитые скрижали, и мы должны относиться к ним, понимая всю святость, которой они обладают в наших глазах». И заповедь почитания родителей не отменяется — она просто принимает другую форму.

Здесь скажу кое-что ещё. Когда я была совсем девчонкой, всё это было настолько далеко от нас всех. Мой великий учитель, о котором я тоже рассказывала на Толдот, мой духовный отец, благословенной памяти, постоянно повторял нам одну и ту же фразу — конечно, когда она была к месту: иногда родители продолжают жить только для того, чтобы дети исполняли заповедь кибуд ав ва-эм — заповедь почитания родителей. Тогда мы приходили в ужас от одной этой фразы. Кстати, он говорил нам массу вещей, которые так и остались у меня в памяти и потом не раз выручали меня по жизни. Так вот, эту фразу я старалась себе напоминать. Но мне с ней было очень тяжело: ну почему мама должна так мучиться для того, чтобы я выполняла заповедь почитания родителей?

И вот в какой-то день еду в автобусе — и встречаю бывшую соседку нашей мамы. И сейчас я снова, так сказать, буду приближать геулу ле-олам — то есть назову имя и фамилию человека, о котором говорю: рабанит Леора Петровер, жена рава Петровера, одного из самых крупных талмидей хахамим Иерусалима. Она начинает расспрашивать меня о маме, и по её вопросам я прекрасно чувствую, что она очень хорошо знакома с этой ситуацией — не понаслышке, а лично. И она говорит мне: что поделаешь — родители иногда живут для того, чтобы дети выполняли заповедь почитания.